Книга Шпильками по самомнению, страница 94 – Екатерина Мордвинцева

— Я понимаю условия.

— И? — Отец поднял бровь, ожидая дрожи, ожидая паники, ожидая того самого, чему учил сына с детства — расчёта и выгоды.

— И я выбираю её.

Три слова. Произнесённые не как вызов, не как крик. Как простой, неоспоримый факт. Как выбор, сделанный не в пылу сражения, а в тишине души, после всех падений и прозрений.

Денис Сергеевич замер. На его гранитном лице впервые появилась трещина — не гнева, а абсолютного, леденящего непонимания. Он смотрел на сына, как на инопланетянина.

— Ты… ты серьёзно? Ты отказываешься от империи ради этой… — он жестом, полным презрения, указал на Алису, но не закончил.

— Ради этой женщины, — закончил за него Матвей. — Да. Серьёзно.

Он повернулся к отцу, и теперь они смотрели друг на друга не как соперники, а как жители разных вселенных, говорящие на разных языках.

— Ты учил меня, что всё имеет цену. Люди, чувства, верность — всё это активы или пассивы в общем балансе. Я верил в это. Руководствовался этим. И я потерял единственное, что на эту систему ценностей не укладывалось. — Он сделал шаг в сторону Алисы, не приближаясь к ней, но включая её в пространство своего диалога. — Её. Её доверие. Её… её возможность быть рядом не из страха или расчёта, а просто так. Я уже потерял это однажды, потому что пытался вписать её в свои таблицы. Больше я не хочу быть бухгалтером своей жизни. Хочу быть просто человеком в ней.

Отец фыркнул, но в этом звуке уже не было уверенности. Было что-то вроде старческого, уставшего раздражения перед чем-то иррациональным и потому непобедимым.

— Сентиментальная чушь. Через год, когда деньги закончатся, когда ты поймёшь, что такое жизнь без привычных инструментов, ты пожалеешь. А она… — он бросил на Алису взгляд, полный циничной жалости, — …она уйдёт от тебя к первому, кто предложит стабильность. Так устроен мир.

— Возможно, — спокойно согласился Матвей. — Но это будет её выбор. А не следствие моего малодушия или твоего давления. И если это случится… я буду знать, что хотя бы один раз в жизни поступил не как расчётливый делец, а как человек, который не предал то, что для него важно.

Он подошёл к отцовскому столу, к тяжеловесному бювару с гербом семьи. Открыл его, достал оттуда несколько листов — подготовленные заранее документы об отставке.

— Вот моё заявление. И доверенность на передачу полномочий. Всё подписано.

Он положил бумаги на стол перед отцом. Жест был не броском перчатки, а аккуратным, деловым завершением сделки. Только эта «сделка» была отказом от всего, что составляло предмет всех предыдущих сделок его жизни.

Денис Сергеевич смотрел на бумаги, потом на сына. В его глазах шла последняя, тихая битва. Гордыня, желавшая сломать непокорного наследника, сталкивалась с холодным осознанием, что сломать уже нечего. Матвей сам отказался от всего оружия. Он вышел из игры, по правилам которой отец играл всю жизнь. И против такого жеста у старика не было приёмов.

— Уходи, — наконец проскрипел он, отворачиваясь к камину. — Уходи со своей… свободой. Посмотрим, как долго ты её выдержишь.

Матвей больше не сказал ни слова. Он развернулся и направился к выходу. Проходя мимо Алисы, он слегка кивнул ей: «Идём».

Они вышли из кабинета, прошли по мраморным холлам, мимо безмолвного Степана, и оказались на холодном ноябрьском воздухе. Машины Матвея не было. Он, видимо, приехал сюда на такси или пешком, не желая пользоваться атрибутами власти в последний раз.