Книга Жестокий брак по-кавказски, страница 80 – Александра Салиева, Анастасия Пырченкова

Она подняла на меня мокрое, заплаканное лицо, не веря.

— Вставай, — повторил я. — И пойдём. К твоим родителям.

— Нет! — закричала она. — Нет, пожалуйста, не надо! Нияз, умоляю! Я сделаю что хочешь! Я уеду! Я исчезну! Только не к ним!

Я не слушал. Схватил её за локоть, рванул вверх, заставив подняться на подкашивающихся ногах. Она повисла на моей руке тряпичной куклой, но я держал крепко. И потащил обратно к столу, под орех, где всё так же мирно пили чай Гаджиевы, не подозревая, что их мир сейчас рухнет.

Она спотыкалась, плакала, пыталась вырваться, но куда ей против меня. Я тащил её, как нашкодившего котёнка, за шкирку, прямо к отцу. Магомед поднял голову и замер с чашкой в руке, увидев нашу процессию. Зухра вскрикнула, прижав ладони к лицу. Аслан вскочил, дети притихли, глядя во все глаза на трясущуюся, зареванную, окровавленную тётю Азру.

— Клянусь Аллахом, что здесь происходит? — рявкнул Магомед, отставляя чашку так, что чай выплеснулся на скатерть.

Я остановился напротив него. Не отпуская её локоть. Не сводя с него тяжёлого взгляда.

— Свадьбы не будет, — сказал я громко, чтобы слышали все.

Магомед побелел.

— Твоя дочь — лживая тварь, — продолжил я. — Которая шесть лет назад подставила мою жену. Оговорила её, выставила перед всем городом кахбой. А сама в это время встречалась с чужаком. И умоляла Алию молчать, прикрывать её. А когда испугалась, что правда выйдет наружу, сдала её мне со слезами на глазах. И всё это время врала. Мне. Моей семье. Вам. Всем.

Гробовая тишина рухнула на сад.

Даже дети замерли, не дыша.

Магомед медленно наливался багровым цветом. Краска заливала шею, уши, лоб. Он смотрел на дочь, и в его глазах было не сомнение, не вопрос, а уже приговор. Потому что такие, как он, не терпят позора. Потому что честь для него дороже жизни. Дороже дочери.

— Это… правда? — прохрипел он.

Азра затряслась, замычала что-то сквозь слёзы, но ни одного внятного слова выдать не смогла. Только хлюпала носом и тряслась, вжимая голову в плечи.

И этого было достаточно.

Я разжал пальцы. Отпустил её локоть. Она пошатнулась, но устояла.

Что будет с ней дальше, меня уже не интересовало. Не прощаясь, не глядя больше ни на кого, я пошёл к воротам, где оставил машину.

Сзади почти сразу взорвался крик. Зухра голосила на одной высокой ноте, заламывая руки. Аслан что-то рявкнул, кажется, матом, за ним заголосила уже его жена. Дети заплакали. И всё это перекрыл истошный, звериный вопль Магомеда:

— Ты опозорила наш род! Я убью тебя собственными руками!!!

Я вышел за калитку, и крики стали тише. Сел в машину. Завёл двигатель. И только когда колёса коснулись асфальта, я позволил себе выдохнуть.

В салоне было тихо. Ровно гудел мотор. За окном проплывали дома, деревья, редкие прохожие.

А у меня внутри — пустота.

Я сделал это. Узнал правду. Виновная понесёт наказание.

Но что дальше?

Что мне теперь делать с этой правдой? Как смотреть в глаза Алие после всего, что я сделал ей? Как просить прощения за шесть лет, за неверие, за каждое грубое слово, за каждый суровый, полный ненависти взгляд?

Я представил её лицо. Те глаза, которыми она смотрела на меня в аэропорту, когда я вырвал у неё сына. В них была такая боль, что мне самому теперь становилось физически плохо. К горлу подкатил ком, такой горький, что я едва сглотнул.