Книга Ромашки для Наташки, страница 14 – Екатерина Мордвинцева

Я знала это. Я это понимала. И все равно сидела на кухне, смотрела на ромашки и чувствовала, как где-то в груди — не там, где сердце, а ниже, там, где прячется то, что я давно заблокировала, — разворачивается что-то теплое, мягкое, непрошеное.

Я доела гречку, вымыла тарелку, убрала со стола. Потом долго стояла под душем, закрыв глаза, и слушала, как вода стучит по кафелю. Потом легла в кровать, укрылась одеялом и уставилась в потолок.

В спальне было темно — я не зажигала свет. Только свет из кухни падал на дверь тонкой полосой, и в этой полосе что-то мелькало — тени, наверное. Или ромашки. Они стояли на кухне, но мне казалось, что я чувствую их запах — свежий, горьковатый, живой.

Я закрыла глаза и попыталась заснуть. Но сон не шел. В голове крутились мысли — нестройные, обрывочные, как кардиограмма с нарушением ритма.

Я вспомнила, как вчера, на обходе, он показал мне свой рисунок. Вид из окна. Голые деревья, крыша соседнего корпуса, серое небо. И в этом рисунке было что-то такое, от чего у меня защемило сердце. Не тоска. Не боль. А какая-то щемящая нежность к этому миру, который он изобразил. Будто он смотрел на эти голые деревья и видел не зиму, а то, что будет потом. Весну. Листья. Жизнь.

Я вспомнила, как он пришел в ординаторскую. Как сел напротив меня, положил руки на стол. Как сказал: «Вы не внушаете спокойствие, вы просто есть. И этого достаточно».

Никто никогда не говорил мне такого. Никогда.

Мужчины, с которыми я встречалась — а их было немного, — обычно говорили о другом. О том, что я слишком много работаю. О том, что я слишком серьезная. О том, что им трудно со мной, потому что я «всегда права» и «никогда не показываю слабости». Один, самый настойчивый, сказал: «Натали, ты как скала. На скалу можно опереться, но на скале ничего не вырастет». Я тогда не поняла, что он имел в виду. Теперь, кажется, начинаю понимать.

Я скала. Я заведующая отделением, я спасаю жизни, я принимаю решения, от которых зависит, будет ли человек жить или умрет. Я не имею права быть слабой. Не имею права плакать. Не имею права сомневаться. Не имею права ставить ромашки в кружку и думать, что они что-то значат.

Но я поставила. И думаю.

Я перевернулась на бок, уткнулась лицом в подушку. Подушка пахла стиральным порошком — ничем особенным. В моей жизни вообще не было ничего особенного. Только работа. Только карты, назначения, обходы, консилиумы. Только белый халат и строгий хвост. Только цифры давления, уровень холестерина, фракция выброса.

А теперь еще ромашки.

Я заснула под утро, и мне приснилось поле. Большое, бесконечное, все в белых ромашках. Я шла по нему босиком, и трава щекотала ноги, и солнце светило в лицо, и я улыбалась. А вдалеке стоял мужчина — я не видела его лица, только силуэт на фоне неба. Он стоял и смотрел на меня, и я шла к нему, и сердце билось быстро-быстро, как у пациентов с тахикардией, но это была не тахикардия, это было что-то другое. Что-то, чему я не знала названия.

А потом я проснулась. Будильник зазвенел в 5:45, как всегда. В комнате было серо, за окном моросил дождь. Я протянула руку, нашарила телефон, сдвинула ползунок. И долго лежала, глядя в потолок, пытаясь вернуть сон. Но сон ушел, оставив после себя только ощущение — теплое, смутное, как отзвук чего-то, что было когда-то давно и потерялось навсегда.