Книга Ромашки для Наташки, страница 21 – Екатерина Мордвинцева

— Михаил Владимирович, как спалось?

— Михаил Владимирович, давление сто двадцать на восемьдесят, это хорошо. Продолжаем в том же духе.

— Михаил Владимирович, сегодня начнем легкую гимнастику. Не геройствуйте.

Она называла меня по имени-отчеству, строго и официально, но в том, как она это делала, было что-то личное. Что-то, что не вписывалось в рамки врачебного этикета. Может быть, пауза между «Михаил» и «Владимирович». Может быть, легкое изменение интонации. Может быть, мне просто казалось в бреду.

На третий день я попросил медсестру принести мне бумагу и карандаш. Она удивилась, но принесла — простой блокнот в клетку и механический карандаш. Я начал рисовать. Не проекты — нет, до проектов мне было далеко, я едва мог сидеть на кровати. Я рисовал то, что видел из окна. Крышу соседнего корпуса, голые деревья, кусочек неба. Это помогало. Когда я рисовал, я переставал думать о том, что мое сердце — теперь дефектное, неполноценное, сломанное. Я переставал думать о Лене, о стройке, о сроках, которые горят, пока я лежу здесь, бесполезный. Я просто водил карандашом по бумаге и пытался передать свет.

На четвертый день я нарисовал ее.

Это получилось случайно. Я сидел и смотрел в окно, но вместо крыши и деревьев перед глазами было ее лицо. Серые глаза, прямой нос, тонкие губы, светлые волосы, собранные в хвост. Я начал рисовать, не думая, просто водя карандашом, и через час на бумаге появился портрет женщины, которая спасла мне жизнь.

Она была прекрасна. Не той броской красотой, которая заставляет мужчин оборачиваться на улице, а той внутренней, спокойной, которая видна не сразу. В ее лице была сила — не агрессивная, не подавляющая, а какая-то глубинная, как у дерева, которое растет на ветру и не ломается. Я смотрел на рисунок и думал: «Она похожа на ромашку».

Почему на ромашку? Я не знаю. Может быть, потому что в ее светлых волосах, собранных в хвост, было что-то от белых лепестков. Может быть, потому что в ее глазах был тот самый свет, который я видел в детстве, когда лежал на ромашковом поле и смотрел в небо. Может быть, потому что она была простой, настоящей, без пафоса и фальши — как ромашка.

Я спрятал рисунок под подушку. Не потому, что стеснялся, а потому, что он был моим. Только моим.

На пятый день я встал. Первый раз после инфаркта. Ноги дрожали, в голове шумело, сердце колотилось как бешеное. Но я встал. Сделал три шага до окна, опираясь на спинку кровати. Посмотрел на улицу. Шел снег — мартовский, мокрый, тяжелый. Но сквозь тучи пробивался солнечный луч, и он упал на подоконник, и на секунду мне показалось, что мир не такой уж серый.

Она зашла в палату, когда я стоял у окна. Увидела меня и нахмурилась.

— Михаил Владимирович, я же сказала — никакого геройства. Вы должны лежать.

— Я просто встал, — сказал я, не оборачиваясь. — Хотел посмотреть на снег.

Она подошла, встала рядом. Я чувствовал ее присутствие — тепло, запах лекарств и еще чего-то свежего, неуловимого. Она не прикасалась ко мне, но мне казалось, что я чувствую ее руку на своем запястье, как в ту первую ночь.

— Садитесь, — сказала она. — Вы еще не готовы стоять.

Я послушался. Сел на кровать, она села напротив — на стул, который стоял у тумбочки. Взяла мою руку, проверила пульс. Ее пальцы были прохладными и уверенными.