Книга Ромашки для Наташки, страница 25 – Екатерина Мордвинцева

Она стояла и смотрела на меня, и в ее глазах было что-то, что я не мог прочитать. Удивление? Боль? Надежду? Я не знал. Но я знал, что не ошибся. Эти цветы — для нее.

— Спасибо, — сказала она наконец. Голос был тихим, почти шепотом. — Спасибо, Михаил Владимирович. Это очень… неожиданно.

Она взяла букет, и я увидел, как ее пальцы осторожно коснулись лепестков. Она держала цветы так, будто они были хрупкими, как стекло. Будто боялась их сломать.

— Не за что, — сказал я. — Вы заслуживаете цветов. И не только ромашек.

Она посмотрела на меня, и в ее взгляде было что-то, что заставило мое сердце — то самое, сломанное, дефектное — биться чаще. Не от болезни. От чего-то другого.

Она ушла, унося с собой ромашки. А я остался сидеть на кровати и чувствовать, как внутри меня, там, где была злость и пустота, начинает прорастать что-то новое. Что-то, чему я не знал названия.

Я достал из-под подушки рисунок, посмотрел на него. Ее лицо, ее глаза, ее волосы. Я водил пальцем по карандашным линиям и думал: «Что ты со мной делаешь, Наталья Сергеевна? Кто ты? Врач? Женщина? Ромашка?»

Я не знал ответа. Но я знал, что хочу узнать. Хочу узнать все. Кто она, чем живет, почему так серьезно смотрит, почему говорит, что «остальное не важно». Хочу узнать, почему она поставила мои ромашки в кружку на своем столе — я видел, когда проходил мимо ординаторской. Хочу узнать, почему, когда она рядом, я перестаю злиться на мир.

Я хочу узнать, возможно ли, чтобы человек, который считал себя мертвым внутри, ожил.

Я положил рисунок на тумбочку, лег и закрыл глаза. В голове крутились мысли, но они были не злыми, не тяжелыми. Они были светлыми, как ромашки. Я думал о том, что, может быть, этот инфаркт был не наказанием. Может быть, это был шанс. Шанс остановиться, оглянуться, понять, что я потерял, и начать искать то, что обрету.

Я заснул с мыслью о серых глазах и ромашках. И мне приснилось поле — большое, белое, бесконечное. И я шел по нему босиком, и трава щекотала ноги, и солнце светило в лицо. А вдалеке стояла женщина в белом халате, и я шел к ней, и сердце мое билось ровно и спокойно, как никогда раньше.

Когда я проснулся, за окном было серое утро, моросил дождь, и я был в больнице. Но внутри меня что-то изменилось. Злость ушла. Осталась только надежда.

Я сел на кровати, взял блокнот и карандаш и начал рисовать. Ромашки. Много ромашек. Поле, которое я видел во сне. И в центре — ее. Мою Наталью Сергеевну. Мою ромашку.

Я рисовал и улыбался. Впервые за много месяцев — по-настоящему.

За окном шел дождь, но я знал: весна придет. Обязательно придет. Потому что я жив. Потому что я здесь. Потому что она есть.

И это было важнее всех проектов, всех домов, всех парков, которые я когда-либо строил.

После праздника что-то изменилось. Я не могла определить это словами — не могла вычленить, проанализировать, разложить на составляющие, как привыкла делать с кардиограммами и анализами. Это было неуловимое, как запах весны, который чувствуешь за день до того, как распустятся первые листья. Что-то сдвинулось в воздухе, в свете, в том, как я открываю глаза по утрам и как засыпаю по ночам.

Ромашки стояли на моем столе в ординаторской. Я могла бы их выбросить — они уже начали вянуть, кончики лепестков стали прозрачными, стебли чуть поникли. Но я не выбрасывала. Каждое утро я меняла воду, подрезала стебли, переставляла кружку так, чтобы цветы смотрели на меня. Это было нерационально. Это было сентиментально. Это было по-женски, а я давно запретила себе быть просто женщиной на работе.