Книга Ромашки для Наташки, страница 29 – Екатерина Мордвинцева

— Наталья Сергеевна, у вас есть минута?

— Конечно, Семен Борисович, — я встала. — Что-то случилось?

— Ничего особенного, — он вошел, прикрыл за собой дверь и сел напротив. — Я хотел поговорить о пациенте из пятой палаты. Воронцов.

У меня перехватило дыхание. Я надеялась, что он не заметил.

— Что с ним? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал профессионально.

— Состояние хорошее, анализы в норме. Я смотрел его карту. Вы провели отличную работу, Наталья Сергеевна. Он быстро идет на поправку.

— Спасибо, — сказала я.

— Но я заметил одну вещь, — Семен Борисович снял очки, протер их платком. Это был его жест — когда он собирался сказать что-то важное. — Вы уделяете ему много времени. Больше, чем другим пациентам.

Я молчала. Сердце колотилось где-то в горле.

— Я не говорю, что это плохо, — продолжил он. — Пациент сложный, психологически тяжелый. Ему нужна поддержка. Но я хочу, чтобы вы помнили о границах.

— Я помню, Семен Борисович, — сказала я. — Врачебная этика — это…

— Я знаю, что вы знаете, Наталья Сергеевна, — перебил он мягко. — Я не читаю вам нотаций. Я просто напоминаю. Вы — лучший кардиолог в этом городе, я в этом уверен. Но вы — еще и женщина. И иногда женщина берет верх над врачом. Это нормально. Но опасно. Для вас обоих.

Я опустила глаза. На столе стояли ромашки. Семен Борисович проследил за моим взглядом.

— Хорошие цветы, — сказал он. — Ромашки. От кого?

— От пациента, — ответила я. — В подарок к празднику.

— Щедрый жест, — заметил он. — Но не более того. Вы же понимаете?

— Понимаю, — сказала я.

— Хорошо, — он встал. — Я не буду больше вас отвлекать. У вас много работы.

Он вышел, а я осталась сидеть, глядя на закрытую дверь. Слова Семена Борисовича звучали в голове как диагноз, который я не хотела себе ставить: «женщина берет верх над врачом». Он был прав. Я знала, что он прав. Но знание не помогало.

Я взяла кружку с ромашками, подошла к окну. За окном был серый день, моросил дождь, и цветы на фоне этого унылого пейзажа казались чем-то чуждым, неправильным. Как я среди них. Как он среди меня.

Я поставила кружку обратно на стол, надела халат и вышла в коридор. Обход. Работа. Только это имело значение. Только это было правильно.

Я заходила в палаты, разговаривала с пациентами, слушала жалобы, назначала лечение. Мои руки делали привычное дело, голос звучал ровно и уверенно. Но внутри меня была пустота, которую не мог заполнить даже самый сложный случай.

Я зашла в четвертую палату, к Марье Ивановне. Она сидела на кровати, вязала что-то из ярко-розовой пряжи, и, увидев меня, отложила спицы.

— Наталья Сергеевна, голубушка, — запричитала она. — Скажите, когда меня уже выпишут? Сижу тут, как на иголках. Дома дел невпроворот, а я тут лежу, прохлаждаюсь.

— Марья Ивановна, ваше давление еще не стабилизировалось, — сказала я, беря ее карту. — Нам нужно подобрать правильную дозировку, чтобы у вас не было перебоев. Потерпите еще немного.

— Ох, терпеть я умею, — вздохнула она. — Всю жизнь терплю. Вот только сердце не терпит. А вы, Наталья Сергеевна, что-то бледная сегодня. Не заболели?

— Я в порядке, — улыбнулась я. — Спасибо за беспокойство.

— Вы себя берегите, голубушка, — сказала она. — Вы у нас одна такая. Если вы сляжете, кто нас лечить будет?

Я вышла из палаты и направилась к пятой. Ноги сами несли меня туда, хотя я могла бы пойти в другую сторону, зайти к другим пациентам, отложить этот обход на потом. Но я шла.