Книга Ромашки для Наташки, страница 61 – Екатерина Мордвинцева

— А ты? — его голос стал громче. — Ты видишь меня? Ты видишь не пациента, а меня? Ты видишь, что я пытаюсь? Что я устал, но я приезжаю? Что я хочу быть с тобой, но у меня нет сил? Ты видишь, что я люблю тебя? Или ты видишь только свое сердце, которое я, по-твоему, убиваю?

— Я вижу, что ты себя убиваешь! — я не узнавала свой голос — он был чужим, высоким, почти истеричным. — Я вижу, что ты не ценишь ни мои труды, ни свое собственное сердце! Я боролась за тебя в реанимации, я не спала ночами, я вытащила тебя с того света, а ты… ты просто выкидываешь это все на помойку! Ты не бережешь себя, ты не слушаешь меня, ты… ты делаешь все, чтобы я боялась каждый день, что ты не проснешься!

Я замолчала. В тишине, которая наступила, я слышала только свое дыхание — тяжелое, рваное. И его — тоже тяжелое. Он стоял, смотрел на меня, и в его глазах не было злости. Только боль.

— Ты права, — сказал он тихо. — Я не ценю. Я не ценю твои труды. Я не ценю свое сердце. Я не ценю тебя.

— Я не это хотела сказать, — я протянула руку, но он отступил.

— Нет, — он покачал головой. — Ты это хотела сказать. Ты всегда это хочешь сказать. С первого дня, как меня выписали. Ты смотришь на меня и видишь не мужчину, которого любишь, а пациента, который не выполняет предписания. Ты боишься, что я умру. Но я боюсь, что я перестану быть собой. Что я превращусь в твоего пациента, которого ты будешь контролировать до конца жизни.

— Это не так, — я чувствовала, как слезы текут по щекам. — Я не хочу тебя контролировать. Я хочу, чтобы ты был рядом. Чтобы мы были вместе.

— Мы вместе, — он взял куртку. — Но иногда вместе — это значит дать друг другу свободу. Право на ошибку. Право быть собой. Даже если это опасно.

— Ты уходишь? — спросила я, и в моем голосе прозвучало то, чего я не хотела показывать. Страх.

— Я устал, Натали, — он открыл дверь. — Я устал и хочу домой. Завтра увидимся.

— Михаил, — я шагнула к нему. — Не уходи. Давай поговорим.

— Мы уже поговорили, — он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, что заставило мое сердце сжаться. — Завтра. Когда я высплюсь. Когда у меня будут силы.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

Я стояла посреди коридора и смотрела на закрытую дверь. Слезы текли, я не вытирала их. В голове крутились его слова: «Ты смотришь на меня и видишь пациента». «Ты хочешь меня контролировать». «Ты не видишь меня».

Я отошла к окну. Внизу, у подъезда, зажглись фары его машины. Он постоял несколько секунд — может быть, ждал, что я выйду, позвоню, скажу что-то. Я не вышла. Не позвонила. Я стояла у окна, смотрела на его машину и чувствовала, как внутри меня все рушится.

Машина уехала. Я осталась одна в пустой квартире, с вазой, в которой так и не появились цветы, и с рисунком, который лежал в ящике стола.

Я не спала в ту ночь. Сидела на кухне, пила кофе, смотрела в окно на серое небо. Думала. О том, что сказала. О том, что не сказала. О том, что он прав. И что я права. И что правда, как всегда, где-то посередине, но мы оба слишком устали, чтобы ее искать.

Я вспомнила его лицо, когда он стоял у двери. Боль. Не злость — боль. Я сделала ему больно. Своими словами, своим страхом, своей любовью, которая стала слишком тяжелой.

«Вечно занятая стерва», — подумала я. — «Ты всегда будешь такой. Ты всегда будешь говорить, что он не ценит. Ты всегда будешь бояться. Ты всегда будешь его лечить. Ты не умеешь иначе».