Книга Ромашки для Наташки, страница 98 – Екатерина Мордвинцева

— Натали, — сказал он.

— Да?

— Я хочу, чтобы наша свадьба была здесь. На этой аллее. Среди азалий. Среди ромашек. Чтобы все, кто придет, знали: это возможно. Найти друг друга. Выжить. Полюбить.

— Это возможно, — я взяла его за руку. — Мы — доказательство.

Мы пошли по аллее. Солнце светило, азалии цвели, и в воздухе пахло весной. Я держала его руку, смотрела на кольцо, которое сверкало на моем пальце, и чувствовала, как внутри меня, там, где был страх, теперь цветет что-то огромное, светлое, живое. Как на его рисунке. Цветущие ветки, растущие из моих рук.

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Ты помнишь, что сказал год назад? Когда подарил мне ромашки?

— Помню, — он улыбнулся. — Я сказал, что ты похожа на ромашку. Что ты светлая, настоящая, без пафоса. Что ты — мое поле. Мой дом.

— А сейчас? — спросила я. — На что я похожа сейчас?

Он остановился, посмотрел на меня. В его глазах был свет — тот самый, который я видела в первый раз, когда он протянул мне ромашки. Светлый, теплый, живой.

— Сейчас ты похожа на весну, — сказал он. — Ты пришла, и все зацвело. Мое сердце. Моя жизнь. Моя душа. Ты — моя весна. И я буду любить тебя всегда. Пока цветут азалии. Пока растут ромашки. Пока бьется мое сердце.

— А если оно перестанет биться? — спросила я. — Что тогда?

— Тогда я буду любить тебя вечность, — он поцеловал меня. — Потому что любовь не заканчивается. Она продолжается. В этих цветах. В этом парке. В детях, которые у нас будут. Внуках. Правнуках. Она будет жить всегда. Как ромашки в марте. Как наша история.

Я улыбнулась сквозь слезы. Он взял меня за руку, и мы пошли дальше. По аллее, названной в мою честь. По парку, который он построил. По нашей жизни, которая только начиналась.

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты знал. Я никогда не перестану быть врачом. Я всегда буду бояться за тебя. Всегда буду считать твой пульс. Всегда буду волноваться, когда ты задерживаешься. Но я обещаю: я не буду пытаться тебя изменить. Не буду просить тебя бросить работу. Не буду кричать, когда ты снова забудешь поесть. Я буду рядом. Просто рядом. Как ты — со мной.

— Натали, — он взял мое лицо в ладони. — Я не хочу, чтобы ты переставала быть врачом. Это ты. Твоя забота, твои страхи, твои бесконечные измерения пульса — это часть тебя. И я люблю это. Я люблю, что ты волнуешься. Я люблю, что ты считаешь мое сердцебиение. Я люблю, что ты — моя Натали, моя ромашка, мой врач. Моя жена.

Он поцеловал меня, и я почувствовала, как его сердце бьется в такт моему. Ровно, спокойно, как у человека, который нашел то, что искал. Как у человека, который наконец-то может дышать полной грудью.

Потому что мы дышали вместе. Потому что мы были живы. Потому что это и есть любовь — та, ради которой стоит жить. Дышать. Строить. Спасать.

Мы вышли из парка, сели в машину. Я держала его руку всю дорогу, смотрела на его профиль, освещенный весенним солнцем, и думала о том, что мы справимся. Что мы будем строить свою жизнь, как он строил этот парк — с любовью, с вниманием к деталям, с верой в то, что это останется. Что это будет нужно не только нам.

Дома меня ждал сюрприз. На кухне, на столе, стоял букет ромашек — огромный, пышный, с белыми лепестками и желтыми серединками. Рядом лежала записка: «Моей Натали. Спасибо, что дышишь. Твой Миша».