Книга Моя (не)любимая бывшая, страница 89 – Диана Рымарь

— Снежана, — рявкаю зло. — Почему я вижу это видео только сейчас? Ты можешь объяснить мне русским языком, какого хрена ты не показала мне его раньше?

— В смысле?! — она подскакивает с места, машет руками. — Я отправила тебе это видео в тот же день, когда ты заявился ко мне тем утром. И ты его просмотрел!

Я тоже вскакиваю с кровати, шиплю на нее:

— Я не видел его! Оно похоже, что я видел его, Снежана?

— Но видео значилось просмотренным! — стоит она на своем. — Ты даже ответил мне на это сообщение.

— Что же я ответил? — нервно дышу.

— Что я его сфальсифицировала, наложила звук на картинку. Но я ничего не фальсифицировала.

— Я, по-твоему, дебил тебе такое отвечать? — продолжаю на нее кричать. — Любой дуре будет понятно, что это не я писал! Ни про какую фальсификацию…

— Кто писал, если не ты? — она упирает руки в боки.

А я воскрешаю в памяти тот злосчастный день.

— У меня случился отек Квинке, — говорю, вспоминая. — Меня вырубило на много часов, я в тот день в больницу попал. Телефон был у Вагана, он мог…

Когда произношу последнее, отчетливо понимаю — так оно все и было. У Вагана были все поводы удалить видео.

Снежана смотрит на меня с обалдевшим видом. Видно, тоже понимает, что так и было, больше вопросов не задает.

Зато у меня к ней тысяча вопросов.

— Сядь, — требую с нажимом. — Хоть сейчас расскажи мне все как было! От начала и до конца. Все без утайки.

— Тебе не понравится, — качает она головой.

Кристально ясно это понимаю.

Даже от маленькой доли информации, что она выдала, у меня голова кругом и хочется убивать. Тем не менее я должен знать все.

— Сядь, расскажи. По-человечески прошу, я заслуживаю знать.

Некоторое время мы со Снежаной буравим друг друга взглядами.

Потом она кивает, шумно тянет носом. Садится на кровать. Ей неприятно, вижу. Но это не идет ни в какое сравнение с тем, что чувствую сейчас я.

Сажусь рядом с ней и впиваюсь взглядом в ее нервное лицо.

Во время ее рассказа у меня мир рушится на глазах. Хочу зажать уши и заорать во всю мощь легких, что это не может быть правдой, настолько дико звучит.

Но я сижу и молча слушаю.

Сжимаю кулаки до хруста.

Снежана говорит долго.

Мучительно долго, в деталях обрисовывает мне все, что случилось. Как Ваган позвонил ей в вечер, когда я был в командировке, как ей было стыдно перед ним за якобы пьяную сестру, которая на самом деле оказалась абсолютно трезвой пленницей его охранников. Как он уламывал Снежану шантажом согласиться на минет. Как он угрожал ей тем, что изнасилует ее сестру. Как давил ей на плечи, чтобы она встала на колени, как заставлял открыть рот. Как ей было мерзко.

Она ничего не забыла, ни одной детали. Как будто все эти годы только и делала, что прокручивала в голове то, что случилось. Ничего из этого не простила и не отпустила.

Она выкладывает мне все в отвратительных подробностях.

Теперь каждая из рассказанных ею деталей поджаривает мой мозг.

Вроде бы понятная ситуация, если принять тот факт, что мой брат — конченый мудак со съехавшей кукушкой. Как ни крути, а это ни хрена не сложно запугать шантажом девятнадцатилетнюю дурочку — так, чтобы она вякнуть не смела, тряслась, переживая о последствиях.

Но все-таки мне не ясно…

Это ведь была моя девятнадцатилетняя дурочка. Я ей в любви клялся, я ее защищать обещал. Я ей ноги целовать был готов. И целовал.