Книга Чужие под одной фамилией, страница 162 – Александра Новикова

Было почти невыносимо приятно — осознавать, что в этом огромном, враждебном мире, где меня считают монстром, есть один человек, который знает правду. И этот человек сейчас гладит мою руку, возвращая мне право дышать. Её нежность действовала на меня как морфий, на время отключая боль и гудящую ненависть в голове.

Медленно, стараясь не привлекать внимания учителя и любопытных одноклассников, я осторожно перехватил инициативу. Мягко перевернул наши руки. Теперь её ладонь лежала в моей, такая маленькая и беззащитная. Я накрыл её своим большим пальцем и начал сам, едва касаясь, выводить круги на тыльной стороне её кисти, повторяя её движения.

— Спасибо, котёнок... — прошептал я так тихо, что звук едва долетел до её уха, скрытый за скрипом мела по доске.

* * *

Звонок с последнего урока прорезал тишину, как лезвие, заставляя меня вздрогнуть. Мы уже почти добрались до лестницы, когда путь преградила грузная фигура в строгом сером костюме.

— Соколов, задержись, — голос директора, Тамары Ивановны, прозвучал сухо и официально, не допуская возражений.

Она смотрела на меня не как на ученика, а как на досадную проблему, которую нужно поскорее вычеркнуть из школьной отчётности. Я повернулся к Нике, стараясь, чтобы моё лицо не выдало той паники, что снова начала царапать рёбра изнутри.

— Ник, подожди меня здесь. Я быстро, — тихо сказал я, заставляя себя звучать спокойно.

Мне не хотелось оставлять её одну в этом враждебном муравейнике, но спорить с директором сейчас значило сделать только хуже.

Ника кивнула, хотя в её глазах плескалась неприкрытая тревога. Она послушно отошла к широкому подоконнику, с глухим стуком закинула на него свой рюкзак, замерев, обхватив себя руками. Видеть её такой — потерянной, на фоне проносящихся мимо одноклассников — было невыносимо, но я вынужден был отвернуться. Я последовал за директрисой в её кабинет. Каждый шаг по линолеуму отдавался гулким эхом в пустеющем коридоре. В этой школе, как и во всём городе, "презумпция невиновности" была пустым звуком для меня.

Когда дверь кабинета закрылась за моей спиной, почувствовал, как на плечи навалилась вся тяжесть прожитых дней. Внутри пахло дорогим парфюмом и старой бумагой.

— Соколов, — начала она, и её голос был холодным, как лезвие скальпеля, — Я приняла тебя сюда только из уважения к твоей бабушки. Но Анна Михайловна в гробу бы перевернулась, узнав, в какую грязь ты втянул её фамилию. То, что произошло в прошлый понедельник... это пятно на репутации всей нашей гимназии. Уголовникам, даже "недоказанным", здесь не место.

Я стоял перед директрисой, впиваясь ногтями в ладони. Внутри всё клокотало от унижения: стоять здесь, избитому, с клеймом насильника, и слушать, как меня попрекают памятью единственного близкого человека.

— Я никого не насиловал, — выдавил сквозь зубы. — Ника — моя жена. Мы расписаны официально.

— Жена? — Тамара Ивановна горько усмехнулась. — В шестнадцать лет? Мы все понимаем, Ян, какой это "брак". Отец Вероники, Сергей Викторович, рассказал, как ты силой заставил девочку пойти в ЗАГС, а потом... — она запнулась, подбирая слова. — А потом взял своё. Ты хоть понимаешь, через что ей пришлось пройти? Судебная экспертиза, осмотр... Ты представляешь, какой это стресс для ребёнка? Я настоятельно прошу тебя, Ян: больше никаких неприятностей. Никаких приводов, драк, никакой полиции. Твоё счастье, что у следствия не хватило улик, чтобы закрыть тебя на годы. Малейший слух, малейшая жалоба — и ты вылетишь отсюда со справкой. Ты теперь на особом счету у ПДН и опеки. Ты понял меня?