Книга Чужие под одной фамилией, страница 83 – Александра Новикова

Горло сжало, слова полезли сами, грязные, рваные.

— Ублюдок… — я с размаху ударил себя по голове, наказывая за каждое мгновение прошлой ночи. — Конченый ублюдок! — ещё удар, сильнее, до искр в глазах, лишь бы заглушить эту тошнотворную правду.

Перед глазами всплыла Ника, как она цеплялась за меня, как старалась не плакать. Я видел это и всё равно не остановился. Меня накрыла паника. Вскочил, и резко сорвал простыню с кровати, почти с яростью, будто если убрать ткань, исчезнет и то, что я сделал. Руки тряслись, ткань путалась, скользила, падала на пол. Следом полетел пододеяльник. Не думал, просто делал.

Вылетел из спальни, спотыкаясь, прижимая к груди этот ком из ткани, и закинул всё в стиралку. Кнопки нажимал на автомате, не помню, какой режим, сколько градусов, просто щелчок, и барабан начал крутиться. Шум воды оглушал, но не успокаивал. Ничего не успокаивало.

Вернувшись в спальню, осознал, что забыл наволочку. Медленно подошёл к кровати, взял подушку в руки, и в тот же миг меня накрыл её запах. Не просто шампунь или духи, всё вместе. Так близко, так по-настоящему, словно она только что здесь лежала. Ноги подкосились, я рухнул на пол у кровати, вжав лицо в ткань, вдохнул, и всё, что я держал внутри, посыпалось. Рваный шёпот полный боли и отчаяния, снова и снова.

— Мне жаль… Мне очень жаль… Я не хотел… Клянусь…

Слова путались, повторялись, теряли смысл. Я говорил это воздуху, стенам, себе. Потому что она меня не слышала. Потому что, если бы слышала, я не знал, стало бы ей от этого хоть чуть-чуть легче. Лежал на холодном полу, прижимая подушку к груди, как последнюю связь с ней, и понимал, что не знаю, что делать дальше. Как смотреть ей в глаза, если она вернётся. И как жить с этим, если не вернётся. Я был один, и в этот раз по-настоящему.

Вышла из поликлиники с ощущением, что меня вывернули наизнанку и кое-как сложили обратно. Всё прошло "нормально", именно это слово и крутилось в голове. Внутри всё ещё ныло — тупая, тянущая тяжесть, которая напоминала о каждом движении врача. Пока я лежала на этом кресле, уставившись в пятно на потолке, чувствуя её брезгливость. Она не задавала лишних вопросов, но её молчание было громче крика. Грубые, механические движения, холод металла, она осматривала меня как испорченную вещь, которую нужно просто задокументировать. Я знала, что уже вечером она наберёт номер отца.

Ян шёл рядом, высокий, молчаливый, с этим своим напряжённым профилем, словно он всё время готовится к удару. У подъезда я сказала, что бы он не встречал меня после танцев, что останусь у Леры. Сказала это ровно, почти спокойно, хотя внутри всё сжималось. Он просто кивнул. Ни вопросов, ни чего. И это почему-то резануло сильнее, чем если бы он начал настаивать.

Хотя кто я ему, чтобы он обо мне беспокоился? Я просто временная соседка, которую он терпит из жалости...

Он ушёл на работу, а я поднялась в квартиру одна. Почти неделя, всего неделя, как я здесь жила, а ощущение было такое, что это уже не временное убежище, а что-то, что я успела испортить. Квартира давила своей тишиной. Прошла на кухню, потом в спальню, потом обратно в коридор, не понимая, что мне делать со своими руками, своим телом, и головой. Я официально замужем. У меня есть прописка в его квартире и юридическое право быть здесь. Но ни одна печать не меняет того, что я чувствую. Больше нет "прежней Ники", есть жена Яна, которая сама, своими руками, затащила его в постель ради какой-то справки.