Книга Отчим, страница 44 – Mariya Velvet

«Так дело не пойдет», — через неделю сказал сам себе Платон. — "Нужно поговорить

Метания Платона продолжались несколько дней. Как поговорить с человеком, который упорно тебя избегает? Отправить сообщение? Позвонить? Ладно, он поднимется в святая святых — к Анне в комнату, куда, как правило, не заходил, оставляя девушке больше личного пространства.

Платон замер у двери, задумчиво проводя ладонью по шершавым на ощупь обоям. Его ладонь была чуть влажной от пота, а в груди отбивал такт тревожный молоточек: «ви-но-ват, ви-но-ват». В чем виноват? Как минимум, в черствости.

Шаг вперёд — и он почувствует её дыхание, увидит взгляд тех самых глаз, которые несколько дней назад так поразили его своей отчаянной взаимностью. Шаг назад — и останется лишь запах ванили и юности, застрявший в памяти, как заноза.

Он закрыл глаза, и перед ним всплыло лицо Ани — не сегодняшней, напряженной и закрытой, а той, что смеялась во время их поездки в машине. Тогда её волосы пахли чем-то мягким и теплым, а одета она была в такое красивое, новое голубое платье.

«Ты тут в поселке самый популярный человек», — дразнила она его, когда Платон дал ей свой смартфон и попросил зачитывать вслух сообщения и писать те ответы, что он продиктует.

Теперь между ними были стены, молчание и даже проклятый холодильник, пустой, как его попытки что-то наладить. В магазин Лена не ходила принципиально, а у Анны была вроде как молчаливая забастовка.

— Слабак, — пробурчал он себе под нос, трогая дверной косяк. Голос Ани из-за двери — тихий, прерывистый — долетал обрывками. Она напевала что-то или учила. Вроде бы он узнал мелодию из старого турецкого сериала, который она часто смотрела.

«Стучи. Скажи, что так дело не пойдет. Скажи, что сидеть в комнате не выход, весь год там не просидишь».

Но вместо этого он мысленно перебирал какие-то просьбы, чтобы создать видимость делового разговора. Прибрать дом (о таком он вообще вправе просить?) приготовить что-то (будто он сам безрукий). Спросить про школу?

А потом он начал накручивать себя и сердиться. Собирал ее «провинности» — привычку прятаться в комнате, нелюдимость, и даже беспокоящий его плач ночью, как дрова для костра, чтобы жечь себя за то, что всё ещё не может уйти.

Внезапно за дверью стихли шаги. Платон отпрянул, будто обжёгся. Сердце стучало. «Она у окна. Сейчас обернётся. Увидит тень под дверью. Поймёт, что ты здесь, неизвестно, зачем приперся. Еще испугается.»

" Чёрт! " — он резко постучался. Слишком резко, чтобы это был просто разговор. Платон соскучился.

— Да, — раздалось удивленно-спокойное.

Он дёрнул ручку, врываясь в комнату с таким видом, будто штурмовал крепость. Но внутри всё сжалось: запах ванильного тепла, идеально заселенная постель, её расширенные от удивления глаза — всё это било по нему, как волна. И он понял, что уже проиграл. Ещё до первого слова.

Дверь захлопнулась с глухим стуком, но они оба даже не вздрогнули. Его шаги гулко отдавали по ламинату, а взгляд, ищущий, но острый, как лезвие, впивался в Аню, чуть прижавшуюся к подоконнику. Предзакатный свет, пробивавшийся сквозь модные шторы, рисовал на ее лице мягкие тени.

Комната, естественно, дышала порядком: книги на полках стояли ровными рядами, одежда аккуратно висит в шкафу за стеклом, а единственным намёком на беззаботную девичью жизнь был букет полевых цветов в вазочке на тумбочке. Даже солнечный свет здесь казался чище, золотя вымытое до блеска окно.