Книга Я тебя не хочу, страница 177 – Елена Тодорова

По звуку это, черт возьми, фа диез первой октавы.

А по смыслу… Шок чистоганом.

Замерев у шеи ведьмы, впадаю в затяжной транс.

Настолько?! Настолько она мне нужна?!

Ерунда же… Я действительно критически пьян.

— Ну ты и сказочник, Дима… — оживает Лия. Снова смеется, но голос при этом хрипит и подрагивает. — Дуремар!

Да мне похую, как она называет. Все, что интересует — ее недоиспользованное тело. Точка.

— Дай мне, — выпрашиваю с неистовством одержимого. — Дай.

Так крепко Шмидт стискиваю, что сам последствий своей силы опасаюсь.

— Ни за что… — пыхтит она, упорно отталкивая. — Ты мне что сказал?

Зажимаю служанке ладонью рот, когда понимаю, что она собирается повторить все те ужасные слова.

— Забудь, — требую жестко, едва скрещиваем взгляды. — Это вранье галимое! Все вранье!

Лия молчит.

Прожигая своими горящими, словно раскаленные угли, глазами, добирается до самого чувствительного и уязвимого места в моей черной душе. Уже не удивляюсь тому, что она точно знает, куда идти. И, конечно же, ни на миг не сомневается в своих действиях — минирует и подрывает.

Это не часть войны. Это хладнокровное устранение прогнивших тканей.

Пока незаметно хватаю ртом кислород, Шмидт смахивает мою ладонь со своих губ и с горячностью выпаливает:

— Докажи, что действительно помешан на мне!

Такая формулировка, когда она исходит из уст Лии, меня пиздец как не устраивает. Это полная хуета! Я не должен подтверждать! Но я, блядь, не в том положении, чтобы выкручиваться.

Сдавленно сглотнув, мечусь по ее лицу всполошенным взглядом.

— Как? — уточняю в итоге, впервые соглашаясь с тем, что проклятая ведьма Шмидт является моим наваждением.

Ее щеки загораются.

Я, блядь, тешу себя надеждами, что это хороший знак. Сука, до последнего! Пока Фиалка не преодолевает столь ценную для меня стыдливость.

— Попробуй меня языком, — задвигает она коварным шепотом.

Нихуя себе канонада[1]…

Я, мать вашу, не злюсь. Я не злюсь! В принципе никаких особых эмоций не испытываю.

Просто отвечаю твердо, по факту:

— Нет.

Шмидт разочарованно кривится.

— В таком случае я продолжу думать, что отвратительна тебе, Фильфиневич. К счастью, я все еще способна жить с этой мыслью.

Вот после этого я свирепею.

— Ты, блядь… — сиплю я и торможу.

Сиплю и торможу. Сиплю и торможу. Сиплю и торможу.

С-с-сука…

Совершаю глубокий натужный вдох и столь же интенсивный выдох, чтобы по итогу рявкнуть:

— Ты, мать твою, понимаешь, что требуешь?!

— А как же «весь гребаный мир»? — припоминает язва мне мои же тупые обещания. — По-моему, куннилингус — это совсем крошечная часть вселенной. Не вывозишь своих обещаний?

— Ты-ы-ы… — снова выталкиваю на гудящем дрожью выдохе. Пока, наконец, не рычу: — Даже слова этого не произноси.

— Окей. В таком случае отпусти меня, Дима. Потому что любое твое действие без моего вербального согласия я отныне буду считать насилием.

Сказать, что я хренею — ничего не сказать.

— Ты охуела, дама? — агрессивно выдыхаю Шмидт в губы.

— Может быть. А у тебя, походу, фильтр слетел!

Мне, блядь, приходится ее отпустить. Не насиловать же в самом деле.

Шмидт поднимается, относит спящих щенков на лежанку и уходит в ванную. Я возвращаюсь на свое место у подножья дивана, подпираю рукой голову и застываю в сраном оцепенении. Не шевелюсь, пока служанка не возвращается.