Книга Я тебя не хочу, страница 240 – Елена Тодорова

Супруги: Альфия Назировна Гараева (1912–1937 гг.), Татьяна Давидовна Брик (1918–1966 гг.).

Дети: Авелия Дмитриевна Фильфиневич (1933–1937 гг.), Эдуард Дмитриевич Фильфиневич (1946–2012 гг.), Давид Дмитриевич Фильфиневич (1949–2017 гг.).

Родословная книга, ставшая вмиг непосильно тяжелой, выскальзывает из моих рук и падает на пол.

[1] Юк булсын ул! (татар.) — Исчез бы он!

[2] Кара иблис! Алла каргышы тэшсен! (татар.) — Чертов дьявол! Пусть его проклянет Аллах!

Больше здесь находиться не могу!

© Амелия Шмидт

— Вашу мать… — cипит Дима в потрясении. А через миг, после серии рваных вздохов, сокрушаясь, ту же реакцию выдает криком: — Вашу мать!

Только мне больше нет дела до того, что за информация вызвала у него столь бурные эмоции. Чхать даже на то, что нас кто-то может услышать.

«Он женился… Он все-таки женился на другой… Она родила ему детей…» — вибрирует жгучими импульсами в моем посеченном чужими воспоминаниями мозгу.

Как же так? Как так?!

Мечусь между этими кощунственными мыслями и тем чудовищным фактом, что Альфия и Авелия умерли в тысячу девятьсот тридцать седьмом году.

Вот почему злосчастный портрет с их изображением спрятан в темном углу библиотеки. Они не оставили важных следов в истории династии Фильфиневичей. В родословной книге, кроме имен и дат рождения и смерти, не написано ни одного доброго слова! Очевидно, сам Д. память о них не берег.

Боже… Боженька…

Внутри меня разгорается адский котел ревности. Закручиваясь в потоке разбушевавшегося вокруг него эмоций, коптящее пламя высвобождает чувства, которые я, будучи Амелией, никогда раньше не ощущала. А может быть… запрещала себе ощущать.

Что это? Откуда? Почему во мне?

Прижимаю ладони к груди. После перегрева там происходит нечто очень-очень страшное — те самые гнойные раны, с которыми мне прежде всегда удавалось справляться, за чертово мгновение вскипают. Это вызывает боль. Боль, которую я не могу терпеть. Не устояв на месте, разворачиваюсь. И это движение оказывается фатальным — с ним случается прорыв. Ошеломляющий прорыв вековых страданий, обличенных в демонические сущности, имя которым, как говорится в Евангелии, легион[1].

Я больше не могу их блокировать. Не могу! Как ни пытаюсь запихнуть поглубже, из меня буквально хлещет кровавый гной.

Выдох. Вдох.

С громкими рыданиями из меня выплескивается не только боль, но и то гребаное чувство с приставкой «лю», которое человечество считает ее антиподом.

Какая глупость!

Лежа на моем сердце сверху, оно раздавливало его. Находясь внутри него, оно разрывало его. Пускаясь с кровью по телу, оно разрушало все остальные органы.

Когда-то давно… И сейчас.

И все это Фильфиневич пытается объять. С разъяренными криками отталкиваю душегуба.

— Не прикасайся ко мне! Никогда больше! Никогда!

Неудивительно, что этот агрессивный визг поднимает весь дом. Практически сразу же за стенами библиотеки начинается какая-то суета.

— Фиалка, блядь… Ли… Что ты, мать твою, вытворяешь? — свирепствует Люцифер.

Во мне свежи воспоминания о том, как тот же вопрос задавал Альфие ее гребаный муж. За нее я Диме и выписываю пощечину.

— Подонок! Ублюдок! Паскуда! Предатель!!! Ненавижу!!!

В тот самый момент, когда моя ладонь касается рожи осужденного в четвертый раз, в библиотеке включается свет.