Книга Я тебя не хочу, страница 285 – Елена Тодорова

— Просто пытаюсь вернуться к своей ублюдочной жизни. Хотя бы номинально. Чтобы мой зверь не превратился в одержимого монстра, требующего похитить Шмидт и запереть ее в подвале, — раскидываю без каких-либо эмоций.

После одной из кровавых стычек домой пешком фигачим. Ни один из нас не в состоянии сесть за руль. Протрезветь? Даже не пытаемся. Тащим с собой пузырь вискаря и, передавая из рук в руки, прямо из горла лакаем огненное пойло.

Солнце давно встало. Реагируя на его активное проявление, флегматично морщусь.

Я в апатии — драка выкачала все лишнее. Пока Шатохин продолжает горланить, оглушая бескрайнее пространство, лениво поправляю висящий соплей оторванный карман пиджака. Когда он, что естественно, не встает на место, с тем же равнодушием сдираю окончательно и выбрасываю в кусты.

Моя больная любовь остается страшной тайной. Тщательно скрываю ее ото всех. Но перед Тохой, так уж получается, не впервые за последний месяц выворачиваю душу. Вероятно, все дело в том, что его неприятие подобного рода чувств подпитывает мое собственное презрение к себе.

— Может, на тебе порча? Может, Фиалка тебе трусы в чай макала?! — предполагает лось злобно. — Че ты так зациклился?! Ты-то!!!

Как бы дико это ни звучало, но я смеюсь. Хрипло, с горечью, но смеюсь. А мгновение спустя, растрепав пятерней гриву, смахиваю с лица накатившую усталость.

— Заткнись, — выдыхаю обессиленно, но жестко.

— А какого хуя ты… — пытается продолжать Тоха.

И меня не на шутку подрывает.

— Заткни. На хрен. Свой. Рот.

Разбомбив воздух словами, перехожу на язык силы — хватаю друга за барки. Прежде чем Шатохин включается, со всей яростью луплю головой в лобешник.

Глухой хруст. Низкий стон. Отборный поток мата.

И отсутствие заслуженной сдачи. Это разочаровывает.

— Ебаный ты, сука, олень! За что?! — рявкает Тоха, надвигаясь, но по факту в его глазах больше удивления, чем агрессии.

Конечно же, я осознаю, что враг — не он, а я сам. Тот самый неупокоенный зверь, что неотступно требует свободы.

— Прости. Я дебил, — роняю убито.

Тоха не отвечает. Грубо оттолкнув меня, раздраженно поправляет воротник кожанки. Столь же сердито утирает сочащуюся из носа кровь.

— Псих, блядь, — рычит между рваными вдохами. — Все вы, вмочаленные, тупые дегенераты!

Что тут скажешь?

Мрачно наблюдаю за тем, как мечется Шатохин — дергает распахнутые полы куртки, пинает скопившийся на обочине гравий, выдирает ветки колючего шиповника.

— Дегенераты, — соглашаюсь, когда он, тяжело выдыхая, наконец, замолкает. — Дружба, как и любовь, — это, блядь, вообще не про удобство. Настоящая дружба почти всегда где-то давит, поджимает, натирает. Но в том и фишка: близкими становятся те люди, которые все наши косяки, загоны, выходки и срывы принимают, как свои.

Тоха задумывается. Видно, что мои слова его задели. Но мы не были бы собой, если бы не прикрывали уязвимость сарказмом.

— Ебать, ты Сократ, Люцифер, — хмыкает он. Подбив носком туфли очередной камешек, смотрит куда-то вдаль. — Ты когда-нибудь катался на комбайне? — спрашивает чрезвычайно спокойно и совершенно, мать его, неожиданно.

Прослеживая за его взглядом, замечаю пашущую в поле подсолнухов массивную махину.

— Даже не думай, — отрезаю сухо, уже понимая, что все слова будут бесполезны.