Книга Есть такая вероятность, страница 59 – Юлия Устинова

— А ты хулиганка! — ржу, находясь под впечатлением от увиденного.

Фак в исполнении Надежды Сергеевны — особый вид искусства.

— Нет, а чего она?! Сейчас бы шоркнула тебя, а потом бы стояла с тупой миной, названивала бы своему мужу и глазами хлопала, как рыба. Перевидала я таких!

— Рыбы не моргают, Надь. У них нет век.

— Такие вот моргают!

— Не психуй, — закрыв окно, наощупь тянусь к ее ногам и поглаживаю через пуховик. — Все болезни от нервов.

— Ну вот… Выдернула тебя в выходной, — Надя снова о своем сокрушается — ей дико неудобно, что я забрал ее из больницы. — Еще не лучше!

На выезде с парковки торможу и смотрю на нее.

Бледная. Губы сухие. Осунулась. Одни глаза покрасневшие торчат.

Такая настоящая и уязвимая.

Но как будто даже еще красивее, нежнее, душеебательнее выглядит.

Дальше распинается, что мне не стоило беспокоиться, а я настолько специфические эмоции переживаю, что под дых бьет и кишки в огненный узел стягивает.

Я так злился на нее, а сейчас думаю: “Да и хер. Главное, что с ней все в порядке”.

Забрать из больницы. Звезду с неба. Да что угодно.

— Все сказала? — сипло торможу Надю.

С виноватой улыбкой она послушно кивает, разражаясь своей мантрой:

— Спасибо, Дима.

Пока стоим, пропуская с главной, тянусь на заднее.

— Дед лекарство передал, — вручаю ей контейнер с пирожными. — Эндорфины.

— Как приятно! — жмурится Надя. — “Птичье молоко”, да? — заглядывает под крышку.

— Да.

— Я ему напишу, поблагодарю обязательно!

— Лучше пристегнись, — замечаю, что она до сих пор этого не сделала. Надя тянется левой, но тут же морщится, опускает ремень и жмет локоть к себе. — Давай сам, — защелкиваю ее ремень. — Болит? — осторожно интересуюсь.

— Ну… так.

— А как вообще себя чувствуешь?

— Спокойнее. Гораздо. Даже вот планы строю на жизнь.

— Ух. Ни фига. И чем решила заняться?

Улучив момент, вклиниваюсь в полосу. Прибавляю газа.

— Сейчас приеду, перышки почищу, а вечером в кабак. Надо срочно снять стресс, — сообщает о своих жизненных планах. Я прыскаю, и Надя спешит добавить: — Шучу, Дим. Какой мне кабак?

— Да кто тебя знает.

— Сейчас приеду, — вздыхает измученно, — чаю сочинского заварю, шлифану эндорфинами от шефа Лядова и под одеяло. Буду смотреть старые фильмы и считать новые седые волосы, — накидывает другой — более соответствующий ситуации план.

— У тебя нет седых.

— Поверь, у меня их очень много, — возражает. — Я с двадцати пяти седею. У нас генетика такая. Вот. — Придвинувшись, откидывает с виска пряди. — Видишь? Опять отросли. Надо покраситься.

Быстро смотрю на нее. И правда. Блестящая каштановая шевелюра у корней серебряная.

— Ничего не вижу, — вру, не моргнув глазом. — А что за сочинский чай?

— Наш. Краснодарский. У моего зятя брат чай выращивает. И мы все только его и пьем. Я и с собой привезла.

— Твой зять — чайный магнат? Реально?

— Да не зять! Брат его!

— А зять кто? — пользуясь случаем, интересуюсь.

— А зять у меня полицейский, — отвечает Надя. — Я тебя не угощала, разве? Чаем?

— Нет, — под нос себе лыбу давлю.

Когда я ночевал у Вавиловой, нам как-то было не до чая.

— Я, кстати, Федору Ивановичу его задарила, и он не обиделся. А наоборот.

— Ну… клево. Своим еще не говорила?

— Нет. Пока не буду. Анька меня потом, конечно, прибьет, но это будет потом. А ты что деду сказал?