Книга Влюбить босса. Новогодний спор, страница 22 – Ника Лето

Но сегодня даже оливье не срабатывает. Оно кажется пресным, неправильным, невкусным и совсем не волшебным.

Я проклинаю вчерашний день. Проклинаю Катьку с её идиотской запиской. Проклинаю шампанское. Проклинаю Шереметьева с его «интересным предложением» и умением сводить с ума одним прикосновением. Проклинаю всех, кто видел мой позор. Особенно Петьку из маркетинга. У него длинный язык, а это значит, все уже кругом в курсе событий.

Телефон, лежавший на столе мёртвым грузом, вдруг оживает. Он взрывается тихим, но назойливым потоком сообщений. Поздравления с Новым годом сменяются другими — осторожными, любопытными, ехидными.

«Жень, привет! С Новым годом! Кстати… это правда, что ты и Захарович?».

«Женя, солнце, поздравляю! А и ещё… мы вчера ничего такого не видели, честно-честно!»(от Петьки, конечно).

«Девушка, да ты огонь! Шереметьева зацепила! Рассказывай как!».

Чёрт. Проклятье какое-то!

Моя репутация, которой я так дорожу, разрывается на мелкие ошмётки. Офис уже бурлит сплетнями. Мне конец. Теперь каждый будет считать своим долгом намекнуть, пошутить, с интересом посмотреть.

А тут ещё и это идиотское пари…

Слышу, как щёлкает замок в коридоре и удивлённо вскидываю брови. Надо же… Явилась, не запылилась. Моя младшая сестрёнка Ева. Двадцатилетняя девчонка, всегда одетая во всё чёрное, считающая, что жизнь — это бессмысленное страдание под саундтрек депрессивного инди-рока.

Я её, конечно, люблю до мурашек, но надеялась, что она задержится у своих подружек на новогодние каникулы. Потому что сейчас совсем не хочется открывать свою драную душу кому бы то ни было.

Ева скидывает на пол огромные грубые ботинки и вешает на вешалку кожаную куртку.

— Привет, — бросает она хриплым, будто после десятичасового молчания, голосом. Её чёрная крашеная чёлка скрывает один глаз. — Что с тобой? Ты похожа на привидение, которое только что узнало, что оно привидение.

— Новогоднее похмелье, — бурчу я и отворачиваюсь к окну, надеясь, что она отстанет.

— У тебя похмелье от жизни, — безжалостно диагностирует она, подходя к холодильнику и доставая банку энергетика. — Говори, что случилось. Твой аура испускает волны вселенского стыда и паники.

Я вздыхаю. Сопротивляться бесполезно. Ева — человеческий детектор лжи и скрытых страданий. И, наверное, я в той стадии, что всё-таки хочется хоть кому-то вывалить своё горе.

— Я облажалась. По полной. На корпоративе. С боссом.

Ева делает глоток, присаживается на табурет и смотрит на меня своим единственным видимым глазом. В нём застыло что-то вроде научного интереса. Она сейчас меня анализирует своими психологическими штучками.

— Конкретизируй, — говорит сестра. — Ты его ударила? Оскорбила? Уронила на него торт?

— Я с ним… целовалась, — выдавливаю я. — А потом нас застукали. Пол-офиса. И моя лучшая подруга. Которая теперь меня ненавидит. И со всеми коллегами теперь полный… пипец.

Я жду едкого замечания, сарказма. Но Ева просто кивает, как будто я сообщила, что сегодня вторник.

— Ясно. Кризис репутации, социальная изоляция, чувство вины. Стандартный набор. — Она делает ещё один глоток. — А он как целуется? Хорошо?

Я чуть не выплёвываю обратно оливье.

— Что⁈

— Ну, технически. Ты же не будешь отрицать, что это имеет значение. Если бы он целовался как тряпка, тебе было бы сейчас не стыдно, а противно. А ты вся изошлась на стыд и панику. Значит, технически всё было на высоте. Можешь хотя бы порадоваться этому.