Книга Брат моей подруги, страница 10 – Виктория Вашингтон

— Особенно после того, как я чуть не сдохла, — сказала она просто, без капли драматизма, будто речь шла о погоде.

Внутри у меня всё сжалось в ледяной комок. Я знала эту историю. Слабое сердце Софи, бесконечные коридоры больниц, запах антисептиков и месяцы, когда её жизнь висела на волоске, тонком, как паутина. Я помнила обрывки разговоров: Даниэль тогда был еще подростком, но именно тогда в нем что-то сломалось. Он перестал быть просто братом. Он стал надсмотрщиком. Сторожем, который решил, что если он хоть на секунду сомкнет веки, мир ворвется и заберет её.

— Он пообещал себе, что больше никаких сюрпризов не будет, — продолжала Софи, глядя на бассейн. — Никаких случайностей. Всё — люди, эмоции, события — должно быть под его контролем. Особенно мои чувства.

— И я для него — очередная брешь в обороне, — закончила я.

Она посмотрела на меня внимательно, почти с жалостью.

— Ты для него — неизвестная переменная. А Даниэль ненавидит неопределенность. Она его бесит.

— Обнадеживает, — процедила я.

Софи виновато улыбнулась.

— Я не прошу тебя его любить. И уж точно не прошу подставлять вторую щеку. Просто… не пускай это глубоко под кожу. Он не против тебя лично. Он просто слишком боится за меня.

Я кивнула, хотя каждое слово во мне протестовало. Понимание причин не делало его холод менее режущим. Я понимала, почему он не верит словам, почему предпочитает контроль диалогам. Почему он сразу режет по живому, не дожидаясь воспаления. Но это не давало ему права вытирать об меня ноги.

— Я не злюсь на него, Софи, — сказала я тихо, глядя в темноту сада. — Но и делать вид, что всё нормально, не стану. Я не собираюсь проживать свою жизнь, вечно доказывая ему, что я не угроза.

Софи коснулась моим плечом своего. Жест поддержки.

— Это справедливо. Если он перегнет палку — это будет его война. Не твоя. Спасибо, что пришла. Для меня это чертовски важно.

— Ты — единственная причина, по которой я еще не уехала, — ответила я честно.

Она улыбнулась — той самой открытой, светлой улыбкой, ради которой когда-то врачи совершали невозможное. Софи ушла к гостям, а я осталась стоять, понимая одну паршивую вещь: я больше не могла ненавидеть Даниэля вслепую. Теперь я видела его мотивы.

Но это не означало, что я позволю ему решать, где моё место на его территории. Или в этой жизни.

Университетские коридоры душили меня. Слишком много света, слишком много фальшивого студенческого гомона и запаха старой бумаги, который сегодня казался мне запахом тлена. Я шла к кабинету профессора Джонатана, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Колени подкашивались, а в висках пульсировало: «Реанимация. Мама. Отчисление».

Мир схлопывался до размеров этой душной приёмной.

Джонатан сидел за своим столом, похожий на старого, сытого стервятника. Он даже не поднял головы, когда я вошла. Его равнодушие было физически ощутимым, оно лишало кислорода.

— Профессор, я принесла документы из больницы… — мой голос прозвучал жалко. Тонко. В этом стиле, в этой жизни — слабость была грехом.

— Мисс Элин, избавьте меня от ваших оправданий, — отрезал он, наконец подняв взгляд. В его глазах не было сочувствия, только скука хищника, которому лень добивать жертву. — Ваши семейные драмы не отменяют учебный план. Вы пропустили ключевой зачет. Для таких, как вы, место на кассе, а не в аудитории. Идите. Приказ об отчислении будет подписан к вечеру.