Книга Брат моей подруги, страница 2 – Виктория Вашингтон

Он коротко, по-звериному оскалился.

— Доверие? Серьезно?

В этот момент я поняла. Он не просто изменил. Он растоптал всё, что у нас было, превратив мои чувства из ценности в неудобный мусор.

— Она милая, — Лана вдруг рассмеялась. Нежно, почти ласково.

Это «милая» ударило сильнее любой пощечины. Так говорят о маленьких, слабых. О тех, кого не боятся и не принимают в расчет.

Я резко повернулась к ней:

— Ты вообще понимаешь, что ты делаешь?!

Она склонила голову набок, продолжая улыбаться:

— Я? Я просто отдыхаю. Он позвал.

Я снова перевела взгляд на него. Горло сдавило спазмом.

— Ты позвал…

Он развел руками, и это его «И?» стало финальным приговором.

Внутри поднялось что-то темное. Не слезы — нет, на них не было сил. Глухая, взрослая ярость, которая не требует объяснений. Я шагнула к нему, голос стал тихим, пугающе ровным:

— Скажи мне… Ты вообще хоть раз думал обо мне?

Он прищурился, словно я сказала нелепость. А потом медленно улыбнулся — и эта улыбка была самым мерзким, что я видела в жизни.

— Я думал, ты умнее, — отрезал он. — Но ты, оказывается, такая же, как все.

Холод. Ледяной холод прошил позвоночник. Он не просто унижал меня — он пытался сделать виноватой меня. За то, что мне больно.

— Как все? — переспросила я. — А ты кто? Особенный?

Он подошел вплотную, нависая всей своей массой, обдавая привычным запахом, который теперь вызывал лишь отвращение.

— Не начинай драму. Просто уйди. Мы взрослые люди.

— Взрослые? — я кивнула на диван, на голые ноги этой девицы, на бокалы. — Взрослый человек не приводит другую в квартиру, где лежат вещи его женщины.

Лана фыркнула:

— Ой, какие пафосные слова…

— Заткнись! — я сорвалась на резкий, неровный звук. — Ты сидишь здесь, как королева, но ты просто очередная…

Он резко шагнул вперед, преграждая мне путь. Глаза потемнели, голос стал опасно низким, вибрирующим:

— Эй. Не трогай ее.

Мир окончательно рухнул. Не «успокойся». Не «мне жаль». Не «давай поговорим».

«Не трогай её».

— Поняла, — я отступила на шаг. Руки задрожали, в груди горело огнем. — Поняла. Только знаешь что? Ты не просто изменил. Ты унизил меня так, будто я — ничто. Никто. И этого я тебе никогда не прощу.

Я развернулась и пошла к двери. Он не двинулся. Не окликнул. Это было самым честным и самым жестоким моментом за вечер.

В подъезде я прижалась лбом к холодной стене. Руки тряслись так, что я не могла попасть ключом в карман. Надо было выбросить его там, швырнуть ему в лицо… Но я просто стояла в этой гулкой тишине, чувствуя, как внутри выгорает всё дотла. Было больно. До крика больно.

Я не помнила дорогу. Не потому, что в крови гулял алкоголь — нет. Просто в какой-то момент мозг выжег всё лишнее, оставив только голые инстинкты, необходимые для движения: руль, педали, слепящий свет светофоров. Тело само вело машину по маршруту, вбитому в подкорку. Дом Софи всегда был той самой территорией, где не нужно скалиться и держать удар. Где можно было перестать быть сильной, собранной, «правильной» — и просто выть, если хочется.

Я припарковалась криво, вызывающе, почти на грани аварии. Вышла из салона, и только тогда осознала: ноги дрожат. И дело было не в холоде. Ночь стояла теплая, липкая, как чужая ладонь на коже — из тех, от которых хочется отшатнуться, но ты стоишь и терпишь, чувствуя, как внутри всё сворачивается в тугой узел. Город давил на грудь неоновыми вывесками и этой своей беспощадной социальностью. Мир продолжал жить и дышать, пока мне заживо вырывали хребет.