Книга Порочные бандиты для булочки, страница 51 – Бетти Алая

Сердце бьется ровно. Я была права. Это не конец. Это новый уровень игры. И они уже в ней.

— И что будете делать? — спрашиваю, поражаясь собственному спокойствию.

— Мы разберемся, — говорит Герман, и в его взгляде я вижу обещание. — Но не сегодня. Сегодня у нас, если я не ошибаюсь, шестое испытание. Доверие. — Он откидывается на спинку стула. — Мы не отступаем от правил, булочка.

Я пишу дяде предупреждающее сообщение с разрешения Германа. И до вечера пытаюсь занять себя учебой…

Когда солнце садится, гостиная погружается в полумрак. Я стою посреди комнаты в одном своем черном кружеве. Руки за спиной. Мягкий ремешок на запястьях не стесняет, но напоминает: ты отдаешь контроль.

— Готова? — голос Германа где-то справа.

— Готова, — шепчу закрываю глаза. Последнее, что вижу, это шелковый шарф в его руках. Мир тонет в бархатной тьме.

Обострение чувств оглушает. Слышу их дыхание: ровное у Германа, чуть более тяжелое у Макара. Чую запахи: древесный парфюм и холодный расчет слева, свежесть, море и ярость — справа.

Первое прикосновение. Вздрагиваю. Пальцы прохладные, сухие, невероятно точные. Они не ласкают, а читают. Проводят по линии бровей, как будто стирая тревогу.

Скользят по вискам к уголкам губ, заставляя их дрогнуть. Подушечка большого пальца ложится на пульс на шее и замирает, слушая музыку моего страха и желания. Он молчит, но его молчание — целый трактат.

— Герман…

Второе прикосновение совсем другое. Грубая, горячая ладонь. Она не изучает, а заявляет права. Ложится мне на живот, чуть ниже пупка, и я вся мгновенно вспыхиваю ответным огнем.

Его пальцы впиваются в мои бедра, чуть приподнимая меня, и я чувствую его силу. Затем его губы, обжигающие, влажные, прижимаются к коже на внутренней стороне запястья. Там, где бьется жилка. Это печать его преданности.

— Макар…

Они не сговариваются, но действуют в ужасающей, идеальной гармонии. Развязывают мне. Я все еще слепа. И от этого каждое ощущение словно яркий удар током.

Чьи-то губы (Германа? Они умелые, влажные) находят мои, сминают их глубоким, исследующим поцелуем. В то же мгновение другой рот (Макара, он жадный, с привкусом соли) захватывает сосок, закусывает его через кружево, и по спине пробегает сладкая судорога.

Падаю назад, но мне не дают упасть. Одна пара рук ловит меня под коленями, другая поддерживает спину. Меня переносят, кладут на что-то мягкое (диван? ковер?).

Я тону в море прикосновений. Язык, скользящий по ребрам. Зубы, впивающиеся в мягкость бедра. Макар, который уже не читает и не метит, а требует, входя в меня пальцами с тихим, победным рычанием, в то время как Германа губами пьет мой стон.

Не знаю, где заканчивается один и начинается другой. Они — единая стихия, а я — ее эпицентр. Их руки, губы, тела вокруг меня, и я перестаю быть Ниной.

Становлюсь чистым ощущением, воплощенным желанием, трепещущей нитью между двумя полюсами — ледяным и огненным. Пламя животной жажды лижет кожу, сжигая последние мысли, страхи, условности. Мир сужается до звуков их дыхания, хриплых стонов, влажного шороха кожи о кожу, до вкуса их пота и соли на моем языке.

Нас больше не сдерживают роли. Макар отдает свою ярость, превращая ее в неистовую, животную нежность. Герман не просто чувствует, и его холодная точность становится проводником безумного, отчаянного наслаждения.