Книга Подонки. «Молись и проси», страница 54 – Кейт Блейз

— Девятнадцать лет? — я присвистываю. — Вы не виделись девятнадцать лет?

Он кивает. Я смотрю на него и вдруг понимаю. Он просто не знает, какого это — иметь семью, которая тебя ждёт. Он не привык к такому вниманию, к заботе, к теплу. Для него эти объятия — чужой язык, на котором он не умеет говорить.

— Нокс, — говорю я тихо, наклоняясь к нему. — Она ждала тебя все эти годы. И если ты сейчас струсишь и сбежишь, ты лишишь себя последнего, что могло бы сделать тебя человеком.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах мелькает что-то похожее на удивление.

— У меня есть ты, — говорит он.

— А о её чувствах ты подумал? Или ты как всегда думаешь только о своей чёртовой заднице?

Он молчит, и я продолжаю, чувствуя, как злость смешивается с жалостью:

— Знаешь, мне похрен, сбежишь ты или нет. Но я вижу, что тебе это нужно. Поэтому, блядь, останешься здесь и будешь вести себя как любимый внук.

— Но это не так, — перебивает он. — Я не нормальный. Что я ей скажу? «Привет, бабушка, а ты знаешь, я видел, как отец убил твою дочь, и всё, что я умею, — рвать людям глотки, и мне это нравится»?

Я беру его лицо в свои ладони, поворачиваю к себе. Его кожа горячая, щетина царапает пальцы.

— Нет, Нокс. Семья нужна для другого. Я больше чем уверена, они понимают, что ты в этом не виноват. Ты был ребёнком, которому показали эту жизнь. Если бы ты жил с ними, ты был бы другим.

— Уже поздно, — говорит он, и его голос звучит глухо, почти сдавленно.

— Никогда не поздно, — отвечаю я и касаюсь его губ своими.

Целую медленно, без спешки. Сначала он не отвечает, только задерживает дыхание, а потом его рука ложится мне на затылок, пальцы вплетаются в волосы, и он прижимает меня к себе, словно боясь, что я исчезну. В этом движении нет жёсткости, только какая-то отчаянная, почти детская просьба остаться.

В этот момент в комнату заходит бабушка с подносом, полным чашек и тарелок. Она ставит его на журнальный столик, вытирает руки о фартук и смотрит на нас с Ноксом с такой теплотой, что у меня сжимается горло.

— Боже, а как же твой дед будет рад, — говорит она. — Он в сарае, возится с инструментами. Я сейчас позову его.

Я встаю с дивана и подхожу к ней.

— Я бы хотела подышать воздухом, — говорю я тихо. — Вы не покажете, где у вас сад?

Бабушка кивает, берёт меня за руку и ведёт к задней двери.

— Там, за домом, небольшой сад. Я ухаживаю за цветами сама, так что, надеюсь, тебе понравится.

Она улыбается мне, и в её глазах благодарность за то, что я оставляю их наедине.

— Я ненадолго, — говорю я. — Думаю, вам есть о чём поговорить.

Бабушка обнимает меня — мягко, по-бабушкиному, пахнущее мукой и яблоками.

— Спасибо тебе, Сэйдж. Я так рада, что ты приехала с ним.

Я выхожу в сад, закрываю за собой дверь и прижимаюсь лбом к тёплому дереву. Здесь пахнет розами и влажной землёй, солнце греет лицо. В доме тихо — они говорят, но слов не разобрать. Я не знаю, о чём, но знаю, что это правильно. Я остаюсь здесь, вдыхая цветочный воздух, и только когда солнце начинает садиться за деревьями, слышу, как открывается дверь.

Сэйдж

Дом пахнет чаем, старым деревом и чем-то сладким. Пирогом или печеньем. Мозг цепляется за эти мелочи, потому что рядом сидит Нокс и выглядит так, будто его вытащили из тела, а обратно засунуть забыли.