Книга Подонки. «Молись и проси», страница 81 – Кейт Блейз

— Ты… не оправдал…

— Ничего, — заканчивает Нокс. — Я знаю.

Отец выдыхает последний раз, и комната становится пустой.

Нокс не двигается, его руки всё ещё держат мёртвого мужчину за пиджак, пальцы в крови, лицо в крови, глаза открыты, но он будто перестал видеть комнату.

— Нокс, — зову я.

Он не отвечает.

Я пытаюсь подняться, но ноги подкашиваются, пол скользкий под ладонями. В животе мутит, но эта мысль приходит чисто и просто: я убила отца Нокса — мужчину, который мог убить нас обоих, который сломал его мать, потом сломал сына и назвал это воспитанием.

Нокс издаёт звук — глухой, рваный, будто что-то внутри него треснуло. Потом я вижу слёзы. Они идут по его лицу, смешиваются с кровью, падают на рубашку отца. Он смотрит на мёртвого человека и держит его так, будто вместе с ним на полу лежит вся его жизнь.

— Я… — он сглатывает, но слова не складываются. — Я не знаю…

Он резко отпускает отца и хватается за голову, пальцы впиваются в волосы, плечи вздрагивают. Я никогда не видела Нокса таким, и от этого страшнее, чем от катаны в груди его отца. Монстр умел убивать, преследовать, давить, а мальчик внутри него не умел пережить смерть человека, который был богом, палачом, отцом и клеткой сразу.

Я ползу к нему. Колени скользят по крови, меня мутит от запаха металла, желчи, пота, кожи, я хочу сбежать, но рука тянется к нему сама.

— Нокс, посмотри на меня.

Он качает головой.

— Нокс.

— Он был всем, — говорит он хрипло. — Всем, блядь.

Я добираюсь до него и беру его лицо в ладони. Кожа горячая, под пальцами кровь и слёзы, он пытается отвернуться к телу, но я держу крепче.

— Смотри на меня.

Его глаза наконец цепляются за мои, и в них пустота — такая страшная, что у меня самой срывается дыхание.

— Я убил его раньше, в голове, сотни раз, — говорит он. — А сейчас…

— Сейчас он умер по-настоящему.

— Я должен был сам.

— Он бы убил тебя.

— Нет.

— Да, — говорю я жёстко. — И меня тоже.

Он смотрит на меня, будто пытается вспомнить, что я здесь, что я живая, что моя щека зашита из-за его отца, что мои руки только что отпустили рукоять катаны.

— Ты убила его, — произносит он.

Я вздрагиваю.

— Да.

Слово падает между нами и остаётся на полу рядом с кровью. Меня снова тянет вывернуть, но я глотаю кислоту и держу его лицо.

— Зачем? — спрашивает он тихо, почти по-детски.

— Чтобы он не дошёл до тебя.

Нокс закрывает глаза.

— Он уже забрал.

— Нет.

— Ты не знаешь.

— Знаю.

— Нет, Сэйдж. — Он открывает глаза, и в них снова ярость, но направленная внутрь. — Я его голосом жил, его руками бил, его правилами дышал. Если он мёртв, что осталось?

Я смотрю на него и чувствую, как сама разваливаюсь. Голова болит, щёка горит, руки дрожат, рядом лежит труп. Я не психолог, не святая, не девушка из книги, которая сейчас скажет правильные слова и спасёт сломанного мужчину одним поцелуем. Я просто Сэйдж, которой страшно до тошноты, и я люблю этого больного ублюдка. Мысль приходит без разрешения — тихо, жутко, правдиво.

— Остался ты, — говорю я.

Он криво усмехается через слёзы.

— Это мало.

— Это больше, чем он тебе оставил.

Нокс смотрит на меня, дышит рвано, его пальцы на моих запястьях сжимаются сильнее.

— Я не знаю, как быть без него.

— Тогда будешь учиться.

— Я не умею.

— Ты много чего не умеешь — например, нормально просить, спать без ножа у кровати и говорить людям, что волнуешься, без угроз похищения.