Книга Подонки. «Молись и проси», страница 80 – Кейт Блейз

Я раньше думала, что Нокс ничего не боится. Враньё. Он боялся этого человека так глубоко, что страх уже стал частью его костей. Он мог бить в ответ, мог рассечь ему губу, мог подняться после каждого удара, но в глазах иногда мелькал мальчик — тот самый со стадиона, с кровью на костяшках и пустотой вместо детства.

Меня тошнит, я стискиваю рукоять крепче.

Отец Нокса стоит ко мне спиной и говорит спокойно, будто читает приговор за ужином.

— Она ждала, когда ты отвернёшься, — хрипит Нокс.

Мужчина замирает, и я понимаю, что сейчас он обернётся. Нужно двигаться. Ноги слушаются плохо, я поднимаюсь, пол уходит в сторону, катана тянет руку вниз, я делаю шаг, второй, плечом задеваю край стойки, и тихий металлический звук режет комнату.

Отец Нокса поворачивает голову. Его глаза находят меня. Сначала в них раздражение, потом удивление — не страх, он всё ещё не верит, что я могу быть опасной, для него я девушка с разбитой щекой, которая слишком долго лежала на полу.

— Американская шлюха, — произносит он и разворачивается резко.

Я не успеваю ударить, просто выставляю катану перед собой двумя руками, потому что он идёт на меня, а тело выбирает единственный понятный вариант — поставить между нами металл. Я не думаю. Тело знает: если он дойдёт до меня, мы оба мертвы.

Он делает шаг и натыкается на клинок. Звук выходит странный, мокрый, тихий — чавканье, как нож в переспелый плод. Этот звук останется со мной навсегда.

Его лицо меняется сразу. Глаза раскрываются шире, рот приоткрывается, но крик не выходит. Он смотрит на меня так, будто я нарушила правило, которое все вокруг знали с рождения. Мои пальцы всё ещё держат рукоять, клинок входит в грудь не до конца, но достаточно, чтобы кровь пошла по белой рубашке.

— Сэйдж, — говорит Нокс, и его голос возвращает меня в тело.

Я отпускаю рукоять. Отец Нокса смотрит вниз, потом снова на меня, и в его взгляде впервые появляется что-то живое — злость, недоверие, боль, очень человеческая боль.

— Недооценил, — выдыхает он, делает полшага назад, но катана не отпускает его сразу.

Я слышу, как металл двигается внутри плоти, и меня выворачивает. Я падаю на колени, горло жжёт, слёзы сами лезут в глаза, желудок пытается избавиться от того, чего там давно нет. Я дрожу так сильно, что ладони стучат по полу.

Мужчина падает рядом — тяжело, без красоты, его рука дёргается, пальцы скребут дерево, потом замирают на рукояти катаны. Он смотрит на Нокса, взгляд уже мутнеет, но власть в нём ещё держится как заноза.

Нокс подлетает к нему. Я вижу это через слёзы и мокрые пряди волос: он падает рядом с отцом на колени, хватает его за плечи, будто может удержать кровь внутри.

— Нет, — хрипит он.

Я вытираю рот тыльной стороной ладони. Вкус кислоты смешивается с кровью — своей или чужой, я уже не понимаю.

Отец Нокса пытается вдохнуть, получается плохо, в груди влажно хрипит. Он смотрит на сына, и даже сейчас в его лице нет просьбы, только злость, которую не успели добить.

— Слабый, — шепчет он.

Нокс вздрагивает.

— Заткнись.

Голос ломается.

— Твой человек промахнулся, — с трудом выговаривает отец. — Мой… сын… не должен был…

— Нет, — перебивает Нокс. — Не должен.

Отец пытается улыбнуть, но изо рта течёт кровь.

— Мой… сын.

Нокс сжимает его пиджак.

— Да, твой.