Книга Развод. Свекровь - а я говорила!, страница 19 – Полина Измайлова

Задумайтесь об этом! Мамы!

Корзиночку любить хорошо, а вот жену его ненавидеть — плохо!

Размышляю, ловко обжаривая хлеб.

Аделаида Степановна с улыбкой за мной наблюдает и делится наболевшим.

— Да, это я виновата. Слишком много я Кешиному отцу позволяла. Он всегда сына хотел и в итоге избаловал его! “Не трогай Кешу, пусть он делает, что хочет!” И мать его туда же, Виктория Васильевна. Вот уж кто свекровь — не приведи господи. Ее бы в учебники, какой свекровью быть не надо. Всё “Кешенька мой, пупсик ненаглядный”, "Кешунечка, внучек любименький”. Как родился — сразу корзиночка с ленточками, не мальчик, а проект. Чуть ли в попку его не целовала! А я работала, пока они мне ребенка портили. Кешин же отец тоже диванным мужиком стал, после того как его уволили за ошибку из проекторского бюро, знаешь? Говорил, мол, да как это они меня, да меня! Да такого! Уволили! Тоже мнил себя тем еще талантом. Эх… Так что вот, Луша, от родинки не родятся апельсинки…

Я молчу. Не потому, что нечего сказать, а потому что слушаю, как из нее выходит та боль, которую она явно держала и копила внутри годами.

Только бутерброды готовые ставлю на стол, в красивой тарелке, рядом чашка. Любимая свекрови, она сама ее принесла сюда и сказала, что пить будет только из нее.

Аделаида Степановна с благодарностью кивает и надкусывает бутерброд, мычит от удовольствия. Я присаживаюсь напротив. Она продолжает свой непростой рассказ.

— Я пыталась. Дочь вот свою смогла отстоять. А это… — машет рукой с тяжелым вздохом. — Думала, разведусь, уволюсь и возьмусь за него. Дотяну. Перевоспитаю. Да поздно уже было. Вырос мальчик! Стал вылитый папаша! Он к тридцати всё еще ждал, что его хвалить будут за то, что сам себе одежду погладил и галстук к костюму подобрал.

Тут я хотела бы прокомментировать, что Кеша и этого не делал, тоже меня просил, но решаю не портить спич свекрови ненужными вставками. Она оборачивается ко мне. В голосе не осталось ни злости, ни жалости. Одна только усталость. И смирение.

— Мне стыдно, Луша. Перед тобой стыдно. Что я? Я мать, он со мной не живет, а вот ты… С тобой он поступил по-свински. И мне стыдно, что я передала тебе такого недотепу! Стыдно, что ты одна всё тянула, а он лежал на диване и ждал вдохновения. Так что я приняла решение. Кеша идет на хрен к своему папаше. У того есть жилплощадь, пусть и Музу туда тоже забирает. Пусть пишут гениальный роман и читают его по ролям на досуге!

Она выпрямляется, расправляет плечи, смотрит на меня в упор.

— А ты будешь жить тут. Потому что ты платила ипотеку. Потому что ты в эту квартиру вложилась. Потому что ты, в отличие от Кеши, хоть что-то в этой жизни делаешь и живешь достойно!

— Сп-пасибо… — только я могу сказать я, ведь до конца еще так и уяснила, как свекровь сделала такой апгрейд самой себя.

От “эта квартира по документам моя”, до “оформим ее на тебя”.

А она уже буднично попивает чай, заедая его бутербродиком. Будто подружка, которая забежала ко мне в гости рассказать последние сплетни, а не злыдня-свекровь, невзлюбившая меня с первого взгляда и поднимающая на свадьбе торжественный тост за мой будущий развод.

Аделаида Степановна вдруг замирает.

— Постой-ка. Ты вроде говорила, Кешка деньги с твоей карты снял?

— Сто тысяч, — киваю. — Сегодня. Он пароль знал, а я не подумала сменить. Сто тысяч ушло Кеше на карточку.