Книга Ты знаешь, мама, он какой..., страница 40 – Карина Волк

— Дорожу Елизаветой, — издевательски процедил сквозь зубы. — Она мне так дорога, что готов рискнуть. Представляешь?

Нет, девочка меня интересовала и даже интриговала, она превосходно возбуждала и точно знал, что малышка, сможет удовлетворит все мои экстравагантные, откровенные, эротические фантазии, но осознавал, что Лиза-одна из многих… Простой этап в моей похотливой, развратной жизни. У нас с ней некий симбиоз. Она мне молодое, юное тело, я ей помощь в карьере.

Ворошилов удручённо опустил глаза.

— Платон, ты совершаешь ошибку. Лиза не похожа на твоих баб. Она добрая и чистая девочка. Тебе Елизавета не по зубам. Одним словом, — Ворошилов приподнял глаза на меня, в которых отразилось таинственное сожаление и непонятая грусть, — зубы обломаешь.

Не стоит… вот не стоит дразнить зверя…

— Проблема в том, Дима, что Лиза далеко не девочка. Она молодая, красивая девушка. И как все девушки, имеет свои слабости, — с превосходством провозгласил. — Ты прав. Она не похожа на моих женщин. Так это даже интереснее, — игриво и мелодично пробежался пальцами по поверхности. — Женщины, которые обладают собственным достоинством и сразу не прыгают в кровать, пробуждают азарт. Попробуй. Тебе понравится.

Ворошилов разъярённо сузил глаза.

— Мне тебя жаль. Ты постепенно превращаешься в своего отца, который не умел уважать людей. Он относился к людям, как к животным. Одумайся, Платон.

Ярость моментально охватила моё сердце. Этот ублюдок не имел никакого права упоминать имя моего отца.

— Заткнись, — озлобленно прорычал. — Не смей даже упоминать имя моего отца. Он не был святым, но у него были понятия о мужской чести. А вот ты даже близко не знаешь, что это такое.

Ворошилов уныло улыбнулся.

— Ты прав. У Аркадия Германовича были понятия о чести и совести, но, — он смело склонился над столом, — но они искажённые. Его принципы не имели ничего общего с общепризнанными принципами.

Едва сдерживался, чтобы не схватить подонка за его тёмно-ядовитый, зелёный галстук и как следует дёрнуть за него, чтобы встряхнуть его тупую башку и привести мысли в порядок. Нельзя поддаваться гневу, но мягкость более проявлять не собирался.

— Слушай сюда и запоминай. Ты ходишь по земле, только благодаря моей сестре. Но всему приходит конец. В том числе и моему терпению. Поэтому одумайся ты и перестань маячить на моём пути.

— Угрожаешь?

— Нет, — медленно и протяжно проговорил каждую букву. — Предупреждаю. Жизнь — опасная штука. Ходи и оборачивайся. А то, не дай бог, кирпич, случайно на башку ёб… ся и череп тебе проломит. Убить не убьёт, но в результате несчастного случая в овощ превратиться можешь.

Оказывается, я люблю листья.

Опавшие листья.

Мне нравится наблюдать за происходящим с ними метаморфозами. Вот они всё ещё прекрасны, почти не отличаются от тех себя, какими покинули давшее им жизнь дерево… Затем понемногу они начинают увядать — сохнут, краешки закручиваются, появляются бурые пятна…

Дождь, позволявший им поначалу оставаться свежими, доводит дело разложения до апогея. Плотный, пленительно шуршащий, разлетающийся под ногами ковёр превращается в прелую, подгнивающую, бесформенную массу.

Жизнь продолжается, но уже не в ней, а на ней.

Сочетание зелёной травы и до сих пор невероятно красивых листьев, одетых в невесомую, серебристо мерцающую паутинку инея… Какое-то наваждение… Это видение бередит мне душу, острой болью красоты входя в сердце, смешно щекоча в носу… Ускользающее, вроде бы мёртвое, а слишком живое…