Книга Семейное положение: папа-дикарь, страница 55 – Вероника Лесневская

— Рэмбо, значит? — скептически кривлюсь, а он рычит на меня. — Первая кровь, — потираю свои царапины. — Как корабль назовешь, так он тебя и задавит…

— Доброе утро, дядя Леший, — широко улыбается мальчишка. — Ты так долго спал! Твоя картошка, наверное, уже остыла, — кивает в сторону кухни, откуда плывут вкусные запахи. — Подогреть ещё раз?

— Оставь, спасибо.

— Хорошо, а ты…. Ой, — неожиданно осекается. — Можно на «ты»? Если нельзя, извините, — тараторит виновато.

— Нужно! Не чужие уже, — аккуратно похлопываю его по плечу свободной рукой, а он растекается в улыбке. — Где мать?

— Она с теть Аней в питомник уехала. Поручила мне за тобой присмотреть, так что я за старшего.

Слетев с дивана, Никитка смело накидывает на соболя мой плед и, закутав его, несет в волшебную кладовку. Плотно запирает дверь Шредингера, которая наверняка через пару минут чудом окажется открытой, смахивает пот со лба и важно поворачивается ко мне, скрестив руки на груди.

— Почему она меня не разбудила?

— У тебя же больничный! — звонко смеется он, качая головой. Хочется улыбнуться в ответ, но за годы затворничества мимические мышцы атрофировались. — Прописан отдых и покой! Мама приказала из дома тебя не выпускать. В баню тоже нельзя.

— Ещё чего! — подрываюсь на ноги. — Я бабс… кхм… — закашливаюсь, покосившись на пацана, — то есть мамские приказы не исполняю.

— Зря — зря, — цокает он с сочувствием, будто я обречен на порку ремнем. — Как знаешь. Я пока нам чай заварю. Хочешь президентский десерт?

— Я человек простой, не привык завтракать как московская элита, — ворчу по — стариковски, но Лизкиному сыну, как и ей самой, бесполезно отказывать. — Ладно, сейчас я на все согласен.

— Клюква есть?

— Замороженная пойдет? В нижней камере холодильника оставалась.

— Разогреем!

Подскочив на месте, Никитка прокручивается вокруг своей оси, как заводной волчок, и вприпрыжку бежит на кухню. Снежок мчится следом за маленьким хозяином, преданно поскуливая и виляя хвостом. Обиженный соболь грозно скребется в дверь.

В моем доме произошла смена власти. Меня свергли без боя, но самое странное, что мне начинает нравиться вся эта суета. Я словно морально готовлюсь к отцовству. Рано или поздно я найду своего сына — и верну домой, чего бы мне это ни стоило.

— Не хочешь помогать, дед? — По пути в ванную я проверяю пустую почту в телефоне. Злюсь, сжав трубку до треска. — К черту иди! Сам справлюсь!

Вчера отец внимательно выслушал меня и отключился, так ничего и не ответив, а я остался обтекать на морозе, но в глубине души наивно надеялся, что дрогнет каменное сердце старика. Ни хрена! Паскудный Дикаревский характер оказался выше родственных чувств.

Придется искать другие дороги к собственному ребёнку, более длинные и извилистые, но я все равно не отступлю. Мне не впервой действовать в одиночку. Можно сказать, стиль жизни.

— Мда, с такой рожей сыну лучше не показываться, — тяжело вздыхаю, смотря на свое отражение в зеркале.

Умываюсь — и, упершись руками в раковину, снова встречаюсь взглядом с самим собой. Лучше не стало. Глаза красные, темные мешки под ними, волосы взъерошены, по неухоженной бороде стекает вода. Я как будто только из леса выполз после зимней спячки. Впрочем, я и так здесь живу круглогодично.