Книга Семейное положение: папа-дикарь, страница 98 – Вероника Лесневская

— Я давно уже не девочка, а он… кхм… младше Золотарева, — сглаживаю углы, мысленно высчитывая нашу с Тихоном разницу в возрасте. Всего десять лет — не так много.

— Кто он? — летит требовательно.

— Дикарев, — выдыхаю со стоном. — Начбез, лесничий, хозяин питомника, где я должна была работать ветеринаром, пока не спалилась.

— Тот самый бирюк с мутным прошлым?

— Да, но…

— Что ты о нем знаешь? — простой вопрос ввергает меня в ступор.

У Тихона на меня полное досье, а мне хватило того, что он отец моего ребёнка.

— Раньше он работал в органах, — отвечаю, как на экзамене, к которому не подготовилась. — В ФСБ Москвы.

— Мент? — вклинивается в беседу отец, у которого свои предубеждения к людям в форме. — Они все хитрые, подлые и жестокие. Мать родную сдадут, лишь бы звездочку получить. Другие в системе не задерживаются.

— О врачах мама так же отзывалась, когда я познакомилась с Золотаревым, — напоминаю аккуратно.

— Мама была права! — хором выпаливают оба родителя.

Не поспоришь. С Игнатом я действительно ошиблась, но Тихон… другой.

Только где его носит? Мы же планировали встретить Рождество вместе. С моими родителями. Как большая дружная семья.

В итоге, я одна отдуваюсь. Мне кажется, с каждой попыткой оправдать своего мужчину — я, наоборот, закапываю его все глубже и прибиваю лопатой. Сдаюсь!

— Так, все! Поговорим, когда приедете, — злюсь, повышая голос. — Уверена, вам он понравится, и вы ещё прощения попросите за то, что плохо о нем отзывались, — и бросаю трубку, чтобы не слышать родительских возмущений.

Набираю номер Дикарева, но в ответ лишь долгие гудки. Он не отвечает, испытывая мое терпение, которое и так на исходе.

— Мам, доброе утро, — залетает в гостиную Никитка, и я вскидываю голову. — Идем завтракать? Мне одному скучно…

Я послушно плетусь за сыном на кухню, на автопилоте замешиваю тесто на блинчики, а мыслями витаю где — то далеко. Мельком посматриваю на потухший дисплей, но телефон упрямо молчит. Энергичнее двигаю венчиком, расплескивая молоко.

Попадись мне под горячую руку, Дикарев! Прибью!

— Никитка, ты случайно не знаешь, куда уехал Тихон?

— Не — а, — пожимает плечиками он, разливая варенье и сметану по креманкам. — Я слышал, как он ругался по телефону с какой — то тетей, после чего хлопнул дверью.

— Уверен, что с тетей? — уточняю ревниво. Венчик отлетает на столешницу, пачкая все вокруг.

— Я оперирую фактами, — сын важно поднимает палец, пытаясь цитировать Тихона. Для Никитки настоящий отец стал примером, он хочет быть во всем на него похожим.

— Хм, а подробнее?

— Я так думаю, потому что он сказал: «Пошла ты к черту» — и несколько раз назвал ее су…

— Тш — ш-ш, я поняла, — перебиваю его, прикладывая палец к губам. — Не повторяй плохие слова!

— Мне нельзя, а папке Лешему, значит, можно? — насупившись, обижается он. — Несправедливо.

— Нет, конечно. Я его за это накажу, когда он вернется, — с тоской смотрю в окно, за которым метет снег. На деревьях пышные белые шапки, все искрится и переливается на свету.

— Только несильно, мамуль. Жалко его, он добрый. Тем более, скоро Рождество, нельзя ругаться.

— Договорились.

Поцеловав сына в макушку, желаю ему приятного аппетита, а самой кусок в горло не лезет. Поднимаюсь на второй этаж, останавливаюсь возле панорамных окон, которые продувает ветром, и всматриваюсь в снежную даль. Неприятное предчувствие душит, мне не хватает кислорода, и я приоткрываю одну створку, впуская в дом морозный воздух. На фоне белого снега мельтешат черные пятна. Увеличиваются, приближаются, принимают очертания внедорожников. Они ещё достаточно далеко, но направляются прямо к нам.