Онлайн книга «Предатели»
|
— Я буду очень глубоко в тебе, Красотка, — предвкушая крышесносное удовольствие, предупреждаю и, одновременно, обещаю. — Завтра ты ходить не сможешь, веришь? Вместо ответа Анфиса берет мой член в ладонь, подмахивает бедрами, пытаясь вставить его в себя. Во мне нет сил на осторожность. И терпение на нуле. Особенно когда головка упирается в ее горючую промежность, и мое тело, поддавшись инстинктам, само толкается навстречу. В этот раз она особенно сильно сжимает меня. Может быть, дело в позе, но мой член словно сжало шелковыми тисками. — Блядь, Монашка, смерти моей хочешь? Мотаю головой, как получивший трепку волк, но с каждым очередным толчком меня все сильнее скручивает от острой приятной боли. Просто охуенно. Следующее движение уже совсем без тормозов: резко и глубоко, кажется, чуть ли не до самого пупка. Анфиса охает, глубоко втягивает живот. Пытается отдышаться, но когда я пытаюсь выйти, хватает меня за плечи, чуть не рвет кожу ногтями. Взгляд у нее как у ведьмы на костре, которая в насмешку толпе смеется во все горло. Это я тут осторожничаю, а она отрывается на всю катушку и подмахивает бедрами. Ее стоны все громче. Мои собственные ей в унисон — рваные, жадные. В одно движение полностью закидываю ее ноги себе на плечи, и под острым углом — обратно в нее, часто и быстро, как механический станок. Мышцы дрожат от напряжения, тяжелые от спермы яйца ударятся о ее промежность. Есть в этом что-то настолько пошлое, что мне окончательно сносит остатки крыши. Моя Красотка совсем как девчонка, как крепко сжатый клак — в ней тесно до боли, и приятно до разноцветных брызг перед глазами. И где-то здесь мы оба окончательно теряем себя-прошлых, сбрасывает все предрассудки. Она больше не жена Островского, я больше не дурной пацан с проблемами. Мы — что-то новое, целое и одно на двоих. — Сейчас, Рэйн… — умоляет Анфиса, когда я вгоняю в нее так сильно и часто, что у самого ломит где-то в области копчика. — Умоляю, сейчас… сейчас…. Я абсолютно на хрен полностью и безвозвратно в ней теряюсь, когда каждую мышцу в теле сводит охуенно приятной судорогой удовольствия. Анфиса сжимает меня, как будто хочет забрать все до капли. Принимает все, чем я безжалостно ее накачиваю. И потом, через несколько минут, когда мы кое-как восстанавливаем дыхание, шепотом и с прежним стеснением, шепчет: — Кажется, я и правда не смогу сидеть… Я обнимаю ее, тяну на себя и как-то не очень мужественно, но очень довольно стону, когда Анфиса растягивается на мне, словно довольная кошка. — Не отказался бы еще от парочки рук, чтобы обнять тебя всю сразу, — говорю полную романтической хрени ерунду, но и в мыслях нет комплектовать из-за этого или думать, что теперь мои яйца стали мягче. В конце концов, все самые романтические песни и сонеты о любви придумали именно мужики. — Эй, ты спать собралась? Легонько трясу ее за плечо, но Анфиса и правда уже еле слышно мурлычет, засыпая у меня на плече. Осторожно, чтобы не щекотать, глажу ее пальцами вдоль позвоночника, прислушиваясь к ее размеренному дыханию и легкому посапыванию. Улыбаюсь как баран. Жаль, что сам не могу позволить себе тратить время на сон. Потому что есть еще одно дело, которое нельзя откладывать на потом, и с которым я обязан разобраться в ближайшие дни. |