Книга Предатели, страница 119 – Айя Субботина

Когда Анфиса засыпает покрепче, перекладываю ее на кровать рядом с собой, накидываю сверху покрывало. Натягиваю джинсы, пятерней кое-как прочесываю волосы и выхожу, прикрыв за собой дверь.

Хорошо, что я все-таки работаю головой. А еще лучше, что последние годы я работал в команде таких же, как и я, умников. И делали мы не приложения для мобильных телефонов, а программы для правительственных и не очень организаций.

Я делаю себе сразу две чашки кофе, заливаю их в термос и усаживаюсь за ноут и первым делом открываю зашифрованный чат, куда пригласил шестерых башковитых и не задающих вопросы товарищей. Они уже в курсе, что требуется сделать, и когда я бегло пробегаю взглядом по переписке, нахожу пару абсолютно рабочих вариантов.

Вношу коррективы, и еще раз озвучиваю цену за молчание и за скорость.

Хотя в среде программеров не принято трепать языком, потому что если ты нормальный чувак и хочешь работать — будешь беречь репутацию. А она часто зависит от твоего умения помалкивать и не сливать инфу конкурентам. Так что, эта шестерка трепать языками не будет.

О том, что сзади меня появляется какое-то движение я понимаю ровно в ту же секунду, что и замечаю очень яркий оранжевый рассвет за окном.

Поворачиваюсь, на рефлексах сразу прикидываю, как защититься и…

Капитошка стоит сзади и, прижимая к груди явно очень тяжелую для ее детских силенок подушку, сонно зевает.

А потом медленно, как разбуженный котенок, топает в мою сторону, влезает на руки, обнимает меня за шею и почти мгновенно засыпает.

Наверное, сейчас об объективности вспоминать уже поздно, но мне кажется, что я знал, чья Алекса дочь, едва взглянув на нее. Потому что на островского она не была похожа абсолютно. Тогда я списал все на попытку просто защитить себя от того факта, что пока я четыре года бредил Анфисой, она преспокойно трахалась с другим мужиком и даже родила от него, хоть это было почти чудо.

Но я же всегда видел, что у Алексы веснушки — как у меня.

Те, что я получил в наследство от матери.

Видел, что волосы у нее, хоть и светлые, как у Анфисы, но с выразительной рыжиной — как у меня.

А еще, когда она посмотрела на меня и взяла за руку, я почувствовал свое, родное.

Мое.

То, что я должен защищать всегда и ото всех, любой ценой.

Я даже пошевелиться боюсь, чтобы не разбудить Единорожку, так мило и смешно она сопит. Я, хоть и рос мелким зверенышем, никогда не обижал тех, кто слабее. И насмотрелся на таких же, как и сам, никому не нужных детей, некоторым из которых было намного меньше лет, чем мне. Нет, их не выгоняли из дома, просто спившимся и сколовшимся родителям стало плевать, где их дети, одеты ли они, накормлены ли и все ли у них хорошо.

Тогда-то я и понял, что быть отцом — это огромная ответственность.

И до последних недель был уверен, что отцом никогда не стану. Не потому что не люблю детей, а потому что до усрачки боюсь не стать достаточно хорошим отцом для своего ребенка.

Может поэтому, когда Алекса ворочается и я хочу убрать упавшие ей на лицо и щекочущие кончик носа волосы, мои пальцы предательски дрожат.

— А я не сплю, — говорит она через пару секунд, и зевает, широко, по детски непосредственно, даже и не думая прикрыть рот рукой. — Доблое утро.

— Привет, Единорожка. — Наверняка сейчас у меня улыбка просто до ушей.