Книга Предатели, страница 62 – Айя Субботина

Но ее слова о том, что я такой же мудак, как и Островский, оказались ударом ниже пояса, к которому я не успел подготовиться.

Как и к тому, что в ее этих дурных глазах будет слишком много очевидной правды, чтобы я мог списать эту херню на месть и попытку меня расшатать.

Монашка правда читает меня таким же, как и эта тварь под трубками.

Несмотря на то, что я пытался открыть ей глаза.

До ресторана мы едем совершенно молча. Я нарочно много курю, чтобы рот был занят сигаретой, иначе наговорю херни, которая ляжет между нами трупом невинной невесты.

Несмотря на мои опасения, Монашка не пытается сбежать: молча выходит из машины, молча заходит внутрь и ведет себя так, словно это она, а не я ее «пригласил».

Нас усаживают за стол около окна и я замечаю, что Анфиса нарочно садится так, чтобы с одной стороны сидеть «спиной» в ту сторону, а с другой стороны ее лицо «в зал» закрывал я. Но, как только нам приносят меню, достает телефон.

Она звонит няне дочери — это несложно понять по обрывкам фраз, да Монашка не сильно-то и скрывает. Потом говорит с дочерью: щебечет с ней, как та райская птица из детского мультка. Так и хочется сказать какую-то язвительную хрень.

«Тебе обязательно было рожать этот этого ублюдка? Ты так хотела бабла, что согласилась стать инкубатором?!» — мысленно ору я, пытаясь рассмотреть хоть что-то в прыгающих строчках названий блюд.

Я слишком сильно хотел верить, что на всем земном шарике существует еще хотя бы один человек, который будет сопротивляться Островскому несмотря ни на что.

Почему-то адски хотелось верить, что Монашка будет сопротивляться даже яростнее меня.

А она просто… прогнулась, как и его предыдущие «золотые матки».

И радуется, изображая счастливую мамочку.

— Я скоро приеду, солнышко, — слышу нежность в ее голосе и во мне зреет иррациональная ненависть к ребенку на той стороне связи.

Это неправильно.

Дети ни в чем не виноваты — мне ли не знать?

Но…

Анфиса прячет телефон в сумку, и демонстративно отодвигает меню на край стола.

Так что, когда приходит официант, я заказываю на свой вкус: брускетты с семгой, салат и минеральную воду «made in Japan». Когда все это приносят, Анфиса нарочно отодвигает тарелки, но жадно пьет.

Может, «Вдову Клико»? — не могу удержаться, когда она слизывает влагу с нижней губы.

— Я не буду с Вами пить, Роман. И развлекать непринужденной беседой тоже.

Я уже и не рад, что первым заговорил с ней на «вы».

Мне срать на то, что ей уже тридцать, а мне только через пару месяцев исполнится двадцать пять. Монашка выглядит молодой и свежей, и если убрать с нее даже эту почти невидимую вуаль макияжа, то точно скинет еще лет пять.

Но это сраное «выканье» — оно как забор между нами.

Типа, знай свое место, малолетний придурок.

— Если бы четыре года назад я заплатил тебе больше, чем Островский — ты бы раздвинула ноги для меня, а не для него?

Это простой вопрос и мне за него не стыдно.

Мы оба в курсе, что все в этом мире покупается и продается, а женская любовь, как известно, самый предлагаемый товар.

Монашка снова делает глубокий жадный глоток, но ее волнение выдают стучащие по стеклу зубы. И неуверенный жест, когда возвращает бокал на стол.

— Я бы не продалась Вам даже если бы умирала от голода, Роман. Потому что замужняя женщина и жена Вашего отца. Есть принципы, через которые я никогда не переступлю.