Книга Предатели, страница 83 – Айя Субботина

Он слышал, как она пришла — и не стал мешать и будить меня, чтобы убрала ребенка из кровати?

— Марат… Он… — Рэйн выразительно хмурится, и я понимаю, что эту тему лучше сразу закрыть.

— Пусть ребенок спит, Монашка. Мне она не мешает, тебе — тем более.

Я нахожу майку взамен порванной верхней части пижамы и забираюсь обратно под одеяло. Кровать огромная и когда Капитошка раскладывает ручки и ножки, словно морская звезда, нам хватает места втроем. Хоть Рэйн тут же исправляет ситуацию и притягивает меня к себе, чуть не силой прижимая голову к своему плечу.

Мне страшно от этих нежностей.

У меня никогда такого не было: лежать с мужчиной в одной кровати, быть расслабленной и счастливой, чувствовать его потребность обнимать меня даже после того, как у нас уже не осталось сил даже шевелиться.

Островскому на все хватало пары минут. Раз в несколько месяцев. Потому что все остальное время от трахал своих бесконечных молоды любовниц и даже не скрывал этого. В последний год уже в открытую шутил, что я у него «для мебели».

— Когда был мелким — мне часто снились кошмары, — шепотом говорит Рэйн.

Чувствую, как напрягается пол одеялом, и чуть не поддаюсь желанию прижаться к нему сильнее. Нельзя привязываться. Нельзя даже думать о том, что я для него — кто-то особенный, потому что у нас нет ничего общего, кроме ребенка, о котором он знает лишь то, что она — «его сестра».

Сюжет как для турецкой мелодрамы.

Даже еще хуже.

— Я бы тогда душу продал за возможность просто спать рядом с людьми, которые меня любят. Чтобы ничего не боятся. Чтобы ночью, знаешь, протянуть руку, нащупать ладонь матери и вспомнить, что в этом мире есть люди, которым не наплевать на меня.

— Мне очень жаль, — говорю до противного шаблонную фразу, но мне действительно жаль. До настоящей боли в сердце, от которой сбивается дыхание.

— Сон на улице очень быстро избавляет от всяких детских фантазий, — пытается отмахнуться Рэйн, но мы оба знаем, что даже сейчас ему больно вспомнить прошлое.

Не такой уж он и двинутый, каким пытается показаться.

Живой. Из плоти и крови.

— Спи, Монашка. Я постерегу.

Когда я закрываю глаза, мне кажется, что эти четыре грубоватых слова — самое приятное и волшебное, что я слышала за всю свою жизнь.

Но засыпая у него на плече я даю себе обещание завтра утром вспомнить о реальности.

Обязательно.

Я не знаю, что будит меня раньше: приятный аромат поджаренного белого хлеба или счастливый смех моей Капитошки. Наверное, и то, и другое одновременно, потому что когда открываю глаза, мне хочется поставить этот сон на паузу и смотреть его до бесконечности, как заевшую на любимом куплете пластинку.

Почему-то в голову лезет фраза известного классика: «Остановись мгновенье — ты прекрасно…»

Все счастливые женщина одинаково громко думают всякие романтические глупости.

Приподнимаюсь на локтях и прислушиваюсь: кажется, Алекса учит Рэйна рисовать.

Судя по его интонации в его голосе — не очень удачно.

На тумбочке около кровати — накрытая салфеткой тарелка. Как любопытная девчонка заглядываю под нее и понимаю, откуда этот потрясающий запах: гренки перемазаны мягким сливочным сыром и медом, а отдельно — ржаные брускетты с красной рыбой.

Судя по оформлению — все это из ресторана. Я бы очень удивилась, если бы у Рэйна обнаружились еще и кулинарные таланты.