Книга Предатели, страница 87 – Айя Субботина

На мгновение кажется, что она морщится как от сильной боли, но я устал заглядывать в эту женщину. У меня от ее заебов мозг ломается.

— Я бы не выжила, если бы верила всему, что говорят Островские, — бросает Монашка и я первый сбегаю с поля боя.

Тысячу раз пожалев о том, что предложил ей деньги, а не защиту.

Когда дверь за Рэйном закрывается, я со всей тяжестью наваливаюсь на нее спиной.

Это все нервы.

После ночи, когда я была так безумно оторвана от реальности, тот звонок и наш тяжелый разговор превратились в огонь, сжегший мои крылья. За четыре года я так научилась всегда быть на страже и всегда ожидать только плохого, что капли нежности и внимания оказалось достаточно, чтобы разбить стену моей бдительности.

И о чем я только думала, позволяя Рэйну ехать к отцу раньше меня?

Что он поедет туда, чтобы… что? Заявить на нас с Капитошкой свои права? Сказать, что Островский больше и пальцем нас не тронет?

Господи, как глупо.

У отца и сына старые счеты и раны, которые никогда не заживут. А я просто промокашка, об которую каждый из них вытирает ноги со своей стороны.

— Мамочка, тебе плохо? — В коридоре появляется Капитошка с криво заплетенными косами.

Я уговариваю себя не реветь.

Капитошка не умеет сама себе заплетать косы. Пока что освоила только искусство запутывать в волосах расческу, из-за чего уже дважды приходилось переживать настоящий ад обратного распутывания.

Рэйн встал утром раньше меня.

Заказывал завтрак.

Значит…

Алекса, словно понимает, о чем думаю, приглаживает растрепанные косички и потихоньку идет ко мне. Наклоняется и крепко обнимает за шею.

— Лейн обесял что не даст папе нас обизать, — слышу ее уверенный голосок.

Так вот о чем она его просила.

Мне так стыдно перед дочерью, что хочется провалиться сквозь землю.

Я была уверена, что она многих вещей не замечает, а то, что замечает — не может понят, потому что слишком мала. А оказалось, что это я ничего не замечала и не понимала. И стала невольным пособником того, что моя единственная в жизни радость росла… вот так.

— Он велнется? — Алекса кладет ладошки мне на щеки и с детской неукротимой требовательностью заставляет посмотреть ей в глаза. — Лэйн холосый.

У них даже повадки одинаковые.

Те же нотки уверенности в голосе, тот же максимализм.

Что ей сказать? Что я плохая мать, потому что вместо того, чтобы подумать о ней, позволила себе забыться во всяких глупостях? И, что самое ужасное, позволила сделать так, чтобы человек, транзитом прошедший через нашу жизнь, стал для кем-то важным в глазах моего ребенка. Как будто мало ей недоотца Островского.

— Солнышко, у мамы сегодня много дел. — Приглаживаю ее волосы и целую в кончик носа. Капитошка всегда смешно морщится и вытирается рукавом. — Я отвезу тебя к Галине Николаевне, а около пяти заберу и мы поедем есть мороженное и всякие неполезные вредности.

Алекса, как и любой ребенок, всегда быстро отвлекается.

Так что пока она вприпрыжку бежит наряжаться, у меня есть время перезвонить няне и предупредить, что сегодня я привезу Александру на час позже. Проверяю телефон и нахожу там гору не отвеченных вызовов от Дианы и сообщений от нее же. Странно, но там нет ничего о том, что мне нужно все бросить и упасть в ноги царю, чтобы смилостивился и заменил четвертование на повешение. Только, словно у нее заела какая-то специальная невидимая кнопка: «ПЕРЕЗВОНИ МНЕ СРОЧНО!!!» После стольких лет работы на Островского, Диана выработала иммунитет к его нападкам, так что эти большие буквы явно не просто так.