Книга Развод. Ты нас (не) сломал, страница 43 – Панна Мэра

— Я сейчас пойду и разберусь, — продолжает он так же спокойно, будто это обычный деловой вопрос. — Я найду Агапова. Узнаю все. Ты побудь здесь, хорошо?

Я киваю, потому что сказать ничего не могу.

Он еще секунду смотрит на меня, будто проверяет, держусь ли я, а потом отходит. Его шаги гулко звучат в коридоре и быстро исчезают.

Время растягивается.

Минуты превращаются в липкую, тягучую массу. Я хожу по палате, потом сажусь, потом снова встаю. Считаю плитки на полу. Смотрю на часы. Они будто издеваются, стрелка двигается слишком медленно.

Проходит, наверное, час. Может, больше. Я уже не понимаю.

И вдруг дверь снова открывается.

Я вскакиваю так резко, что темнеет в глазах, когда вижу первые очертания каталки в дверном проеме.

Мысль поражает меня, будто гром.

Неужели это он? Мой сын?

Каталку медленно завозят в палату.

Белые борта, простыня, очертания знакомого тела. И внутри все обрывается. Ваню бледный, непривычно тихий, ресницы лежат на щеках, грудь едва заметно поднимается под тканью.

— Ваня… — вырывается у меня, и я уже делаю шаг вперед, но вижу, как следом за каталкой заходит он.

Агапов.

Высокий, слишком спокойный для человека, у которого операция пошла не по плану.

Хирург идет без халата, в темно-синей форме, с усталым, но собранным лицом. Он закрывает за собой дверь, и этот звук будто ставит точку. Дальше отступать некуда.

Во мне что-то ломается.

Я резко разворачиваюсь к нему и иду прямо на Агапова, не чувствуя пола под ногами.

— Что вы с ним сделали⁈ — голос срывается и становится почти криком. — Почему он без сознания⁈ Вы же сказали, что операция пройдет нормально!

Я почти хватаю его за ворот рубашки. Руки дрожат, ногти впиваются в ткань его формы. В голове звучит лишь одна мысль: если с моим сыном что-то случилось, я…

— Таня! — слышу рядом внезапный голос Егора.

Он встает между нами и ловко перехватывает мои запястья.

— Стой. Пожалуйста. Дай ему сказать.

— Отпусти! — я вырываюсь. — Ты вообще понимаешь, что происходит⁈

— Понимаю, — тихо отвечает он.

— Именно поэтому прошу, чтобы ты выслушала.

Я дышу часто. Мир качается. Но я все-таки делаю шаг назад. Не потому что хочу, а потому что, если честно, уже утратила все силы бороться.

Агапов смотрит на меня внимательно, без раздражения, без защиты. Как врач, который привык к чужой боли.

— Я объясню, — говорит он наконец. — Но скажу сразу, что если вы намерены кричать, то лучше сделайте это после. Сейчас важно, чтобы вы поняли.

Я молчу. Это максимум, на что я способна.

— Операция шла по плану первые два часа, — продолжает он. — Реконструкция передней крестообразной связки, фиксация, проверка стабильности сустава. Но в процессе мы обнаружили то, чего не было видно на снимках.

Он делает паузу.

— У вашего сына оказалась врожденная слабость зоны роста в области большеберцовой кости. Проще говоря, кость в этом месте еще формируется, и стандартная фиксация могла привести к ее повреждению в будущем. Через год, через два. При росте, при нагрузках.

Я чувствую, как холод расползается по спине.

— По протоколу, — продолжает Агапов, — в таком случае операцию прекращают. Фиксируют минимально. Рекомендуют отказаться от профессионального спорта. Это безопасно. Для врача.

Он смотрит мне прямо в глаза.

— Но небезопасно для мальчика, который мечтает бегать.