Онлайн книга «Принцип неизбежности»
|
Остановившись возле нужной двери, прислушиваюсь к тишине и спустя бесчисленное количество минут всё же решаюсь постучать, чтобы услышать тихое «Войди». Кабинет погружен в полумрак и наполнен запахом алкоголя, а хозяин дома застыл в кресле с бокалом. — Предвосхищая твой вопрос, отвечу. Игнатова Элина Владимировна. Моя жена. Мать Льва. – Опрокидывает содержимое и поднимается, чтобы позволить себе новую порцию. – Я столько девочек поменял. И мальчиков. Сменилось столько, что не сосчитать. Никого не подпустила. А тебя приняла. — Она была знакома с папой? – Он застывает в неоконченном движении, впиваясь в меня взглядом. – Назвала меня Костей. — Был непродолжительный период, когда мы тесно общались семьями. Я, Костя, Эля и Надя. Первая жена твоего отца. — Я знаю трагическую историю первой семьи папы. Мама поделилась несколько лет назад. — Тогда Островский был другим. Более открытым к людям и событиям. Они бывали у нас раз в несколько месяцев. — Давно она такая? – не знаю, получу ли ответ на свой вопрос, не имея на это права, но не спросить не могу, желая немного проникнуться историей семьи Глока. — Больше двадцати лет. С того самого момента… – Игнатов замолкает, закрыв лицо ладонями и опустив голову. Передо мной человек, который решает, стоит ли открыться той, кто пронесётся по его жизни сквозняком, спокойно затворив дверь после и никогда не возвратившись в этот дом. – У меня был ещё один сын. Макар. В пятнадцать диагноз – рак. Три буквы – и твой мир летит к чертям. Два года как в тумане: диагноз, клиники, курс лечения, операция, лечение, снова операция… А потом приговор: ему осталось два месяца. И никакой надежды… В такие моменты осознаёшь, что власть и деньги ничтожны перед заразой, уничтожающей твоего ребёнка. Слушаю, стараясь не дышать, чтобы человек передо мной смог выговориться. Возможно, впервые за много лет поделиться агонией, что разрывает его в ошмётки. — Она стала такой после смерти сына? Игнатов оседает в кресло, откинувшись на спинку и погружая нас в тишину. Не смея прервать молчание, жду, достойна ли истории, сделавшей несчастной эту семью. Мужчина резко подаётся вперёд и, несколько раз сглотнув, словно готовясь к отчаянному шагу, произносит: — Я ему помог. — Вы… — Я помог ему, – увереннее и громче. Он решился, и теперь я услышу самые отвратительные моменты этой истории. – Макар бился в агонии, сгорал, тлел изнутри. И просил. Снова, снова и снова… Просил помочь. Умолял облегчить страдания. Бесконечная карусель мольбы и моих аргументов. «Человек не решает, когда богу душу отдать. Там решают. За нас. За всех. Там написано, когда твои глаза закроются. Когда тебя призовут на суд… А самому нельзя. Большой грех, понимаешь? А он решил за него. Решил и забрал. Забрал Макарушку…» И теперь бессвязный поток Эли не кажется бредом сумасшедшей. Она знала, на какой шаг решился муж. — Вы не имели права. Вы… — Ты хоть представляешь, каково это: каждый день смотреть, как угасает твой ребёнок? Смотреть и не иметь возможности помочь. – Глаза Игнатова наливаются злостью. На себя. На несправедливость судьбы. На весь этот чёртов мир, неспособный прочувствовать его боль. – Я сделал всё сам. – Голос тонет в частом дыхании. – Никого не просил. Отец Германа достал нужный препарат. – Поднимается и, подойдя к окну, утыкается лбом в стекло. – Мы выбрали день, когда Эля уедет на консультацию к очередному врачу, который затолкает в неё бессмысленную надежду, а Льва отвезут на тренировку. Макар с матерью прощаться не хотел. Она бы не поняла. Когда она вернулась, всё было сделано… Я так и не понял, как она узнала. Рассказала Косте. Островский, похоронивший месяцем ранее сына, был готов разодрать меня. Единственный раз, когда он сорвался. Тогда я видел перед собой не человека – зверя… |