Книга Ёлочка, беги!, страница 18 – Ольга Дашкова

— Мне и так хорошо.

— Врешь, – он затягивается своей «Примой» и выпускает дым в открытую форточку. – Ты не живешь, ты существуешь. Работа, дом, козы, спать. И по новой. Это не жизнь.

— Дядь Мить…

— Молчу, молчу, – поднимает руки в примирительном жесте. – Просто подумай. Она, может, тоже одинокая. Может, ей тоже нужен кто-то.

— Она уедет через… скоро уедет.

— А ты сделай так, чтобы не уехала.

— Как? – смотрю на него. Он смотрит на меня – серьезно, без обычной насмешки.

— Если бы я знал, сам бы не сидел тут бобылем двадцать лет, – он усмехается. – Но я точно знаю одно: если будешь молчать и бояться – она точно уедет. А если попробуешь… может, и останется.

Отворачиваюсь к пельменям. Руки немного дрожат, от холода, наверное. От холода. Без пяти семь я понимаю, что схожу с ума. Переоделся три раза. В итоге остановился на чистом свитере и джинсах – достаточно прилично, но не слишком нарядно. Не хочу, чтобы она подумала, что я старался.

Хотя я старался. Еще как старался.

Пельмени готовы, лежат на припорошенной мукой доске, ждут своего часа. На столе – тарелки, вилки, рюмки (дядя Митя настоял), бутылка самогона, миска со сметаной. Даже салфетки нашлись – бумажные, с дурацкими цветочками, но хоть какие-то.

Дядя Митя сидит в углу и демонстративно читает газету. Газете три месяца, но его это не смущает.

— Не нервничай, – говорит он, не поднимая глаз. – Женщины это чувствуют.

— Я не нервничаю.

— Конечно, нет. Поэтому ты за последние десять минут пять раз переложил вилки.

Смотрю на вилки. Действительно переложил. Стук в дверь. У меня секунда – может, две – на то, чтобы взять себя в руки. Глубокий вдох, выдох. Все нормально, это просто ужин. По-соседски.

Открываю дверь. И забываю, как дышать.

Нет, она не в вечернем платье. На ней все тот же пуховик, но под пуховиком черная водолазка, обтягивающая… все. А на лице макияж. Не боевой, легкий, но заметный. Глаза кажутся больше, скулы острее. Волосы не в привычном растрепанном хвосте, а уложены мягкими волнами.

И губы. Господи, ее губы.

Полные, чувственные, накрашенные чем-то темно-красным. Я смотрю на них и не могу отвести взгляд. В голове пустота, в штанах совсем не пустота, и это катастрофа, потому что я стою в дверях, у меня стояк, и я как идиот молчу уже секунд десять.

— Я могу войти? – спрашивает Татьяна. – Или так и будем стоять?

— Да. В смысле – входи. Заходите.

Отступаю в сторону, пропуская ее. И тут мимо нас в дом вваливается Маруська – нагло, беспардонно, будто ее тоже приглашали.

— Маруська! – ору.

Коза игнорирует. Проходит прямо на кухню, как к себе домой.

Татьяна смеется. Настоящий смех, громкий, от которого у нее морщится нос и появляются ямочки на щеках.

— Она всегда такая наглая?

— Всегда, – подтверждаю, чувствуя, как отпускает напряжение. – Простите, я ее выгоню.

— Не надо, пусть остается. Она единственная в этой деревне, кто меня не ненавидит.

Хочу сказать, что я тоже ее не ненавижу. Совсем наоборот. Но слова застревают в горле, и я просто киваю.

— Давайте пуховик, – говорю вместо этого и тянусь помочь ей раздеться.

Она поворачивается спиной, и я снимаю с нее куртку. Под ней – та самая черная водолазка. Обтягивающая каждый изгиб. Бедра, талия, грудь – все на месте, все… очень на месте.

Чувствую, как кровь приливает к лицу. И не только к лицу.