Книга Ёлочка, беги!, страница 16 – Ольга Дашкова

— Так что видишь, Маруська, – говорю козе, возобновляя движение, – твой хозяин не первый, кто смотрит на меня как на что-то неправильное. Я уже привыкла. Почти.

Доходим до кладбища. Две палочки связи, как и обещали. Сажусь на знакомую скамейку, достаю телефон, начинаю загружать фотографии.

Маруська ложится у моих ног, как преданная собака. Странная коза. Странная деревня. Странная жизнь.

Фотографии загружаются медленно, связь все-таки слабая. Пока жду, смотрю на могилы вокруг. Кресты, оградки, искусственные цветы. Здесь тихо и спокойно. Никто не смотрит с осуждением. Никто не спрашивает, почему я не замужем, почему у меня нет детей, почему в тридцать четыре года я все еще не «устроила свою жизнь».

Мертвым все равно. Ирка отвечает через десять минут: «Фотки супер! Продолжай в том же духе! Жду текст!»

Легко ей говорить. Она сидит в теплом офисе с безлимитным интернетом и кофемашиной в коридоре. А я тут, на кладбище, с козой, в минус хрен знает сколько, пытаюсь найти вдохновение для статьи об «очаровании русской глубинки».

Очарование, ага. Охрененное очарование. Убираю телефон, встаю. Маруська поднимается следом.

— Пошли домой, – говорю ей. – Хватит с меня мертвецов на сегодня.

Идем обратно. На полпути коза вдруг останавливается, смотрит куда-то в сторону и срывается с места. Бежит к дому своего хозяина.

— Предательница! – кричу ей вслед.

Она не оборачивается. Исчезает за забором, только жопка мелькает. Ну и ладно. Мне и одной неплохо. Я вообще социофоб, если кто забыл. Двадцать тысяч подписчиков и ни одного друга, с которым можно поговорить по душам. Только с козой, да и та сбежала.

Захожу в дом. Снимаю пуховик. Сажусь к печке, которая, слава богу, еще горит. Завтра будет новый день. Может, он окажется лучше этого.

Хотя я в этом сильно сомневаюсь.

22 декабря, 17:00. Сосновка.

Стою у ее калитки и пытаюсь понять, какого хрена я здесь делаю?

Прошло четыре часа с нашей перепалки в сарае. Четыре часа, за которые я успел переделать все дела, какие только можно было придумать: почистил снег, задал корм курам, проверил теплицу, даже починил дверцу в курятнике, которая скрипела еще с осени. Все, лишь бы не думать о том, как она смотрела на меня перед тем, как хлопнуть дверью.

Не получилось. Думал, все равно.

«Вы невыносимый!»

Да, наверное. Невыносимый. Угрюмый. Молчаливый. Все это я слышал не раз. Катька говорила примерно то же самое перед тем, как уехать. Только мягче, потому что Катька вообще все говорила мягко, даже когда рвала мне сердце на части.

Но московская – она другая. Она не смягчает удары. Бьет прямо, в лоб, и смотрит так, будто имеет на это полное право. И почему-то именно это мне в ней нравится.

Да уж!

Дядя Митя, конечно, заметил мои метания. Он всегда все замечает, даже когда притворяется, что смотрит телевизор.

— Сходи к ней, – сказал он час назад, когда я в третий раз прошел мимо окна, выходящего на ее дом. – Позови на ужин – по-соседски.

— Она меня ненавидит.

— И что? Ты ее тоже вроде как ненавидишь. Вот и поненавидите друг друга за одним столом. Веселее будет, меня развлечете.

— Дядь Мить, это глупо.

— Глупо – это торчать у окна как приклеенный и делать вид, что тебе все равно, – он затянулся своей вонючей «Примой», которую непонятно где берет – в нашем магазине такую даже под прилавком не держат. – Сходи, Женька. Что ты теряешь?