Книга Ёлочка, беги!, страница 4 – Ольга Дашкова

— Марьванна, – говорю спокойно, – я тебя ненавижу. Официально.

Достаю телефон. Связи нет. Ноль палочек.

Выхожу, проваливаюсь в снег по колено. Кроссовки промокают мгновенно. Поднимаю телефон над головой – ничего. Машу им – ничего.

— Отлично. Я умру здесь, и меня съедят волки. Ирка напишет некролог: «Погибла в поисках аутентичности».

Из леса – хруст веток. Замираю. Сердце ухает в желудок. Из-за елок выходит лось. Огромный. Рогатый. Смотрит с выражением: «Ты кто такая и что забыла в моем лесу?».

— Привет, – говорю зачем-то.

Лось фыркает, разворачивается и уходит.

— Отлично. Теперь меня даже лоси игнорируют.

Вытаскиваю чемодан из багажника, закидываю сумку на плечо, иду вперед. Колесики в снегу не работают. Тащу волоком.

— Экотуризм. Аутентичность. Ирка, я тебя убью.

Через двадцать минут слышу звук мотора. Из-за поворота появляется трактор. Старый, с облезлой надписью «Беларусь». За рулем мужчина в ушанке и телогрейке. О, вот и аутентичность подъехала. Трактор останавливается.

— Московская?

— Да.

— Машина сдохла?

— Да.

— В Сосновку?

— Да.

— Залезай. Чемодан бросай в ковш.

— А можно в кабину? – смотрю на грязный ржавый ковш.

— Чемодан – в ковш.

Чемодан едет в ковше.

— Степаныч, – представляется он.

— Татьяна.

— Машину где бросила?

— Километров пять назад.

— Белый Солярис? Видел. Жека посмотрит, он в технике шарит.

— Кто такой Жека?

— Сосед твой будет. Мне о тебе Ивановна сказала, что должна приехать московская.

Да, точно, я же разговаривала с милой женщиной, Любовью Ивановной, она мне сказала, что выделит домик. Едем молча. Потом спрашиваю:

— А машину не украдут?

Степаныч смотрит странно.

— Кто?

— Люди.

— Какие люди? Здесь пятьдесят два человека. Все знают, чья машина. Украсть некому. Разве что лоси.

— Я видела лося!

— И он тебя не украл? Значит, машину тем более не тронет.

Сосновка представляет собой три десятка домов вдоль единственной улицы. Половина с заколоченными окнами. Степаныч останавливается у покосившегося дома с резными наличниками.

— Дом Михалны. Померла в прошлом году, родственники сдают.

— Уютно, – смотрю. Крыльцо в снегу, труба без дыма.

— Печь хорошая. Если растопишь.

— В смысле – если?

Но он уже уехал. Мужики у магазина смотрят на меня с интересом. Где-то блеет коза.

— Елочка, беги, – шепчу себе. – Пока не поздно.

Но бежать некуда и не на чем. Замок не поддается. Кручу ключ, дергаю, толкаю.

— Ну пожалуйста, – бормочу, чувствуя, как коченеют пальцы. – Я хорошая. Почти никому не сделала зла.

Из-за соседского забора появляется голова козы. Смотрит с презрением.

— Чего уставилась?

Коза издает звук, который можно перевести как «городская дура».

— Взаимно.

И тут из того же двора выходит мужчина. Высокий, широкоплечий, в растянутой жилетке поверх свитера. Волосы торчат, щетина трехдневная, взгляд сонный.

— Маруська! – кричит он козе. – Брось ее шарф!

Опускаю глаза. Коза уже жует конец моего шарфа.

— Это ваша коза?!

— Моя, – мужчина подходит ближе. – Вы та самая? Из Москвы?

— Как лестно звучит «та самая». Да, я та самая.

— Замок влево, дернуть, пнуть коленом.

— Что?

— Инструкция. Единственный способ открыть эту дверь, – почти улыбается. – Добро пожаловать в Сосновку.

Налево, дернуть, пнуть. Срабатывает.

— Евгений, – говорит он мне в спину. – Можно Жека. Сосед.