Книга Хирург для дьявола, страница 130 – Кэти Андрес

— Да пошел ты со своим геройством! — слезы градом катятся по её щекам. — Я просила тебя спасать меня ценой своей жизни?! Я тебя просила?!

Она задыхается. На столешнице больше не остается ничего, что можно швырнуть. Её взгляд падает на магнитную ленту на стене. Она резко тянется туда и срывает большой, блестящий поварской нож.

Её руки трясутся.

Она выставляет лезвие перед собой, направляя его мне в грудь.

— Подойдешь — вскрою! — шипит она сквозь слезы. — От печени до грудины! Без наркоза! И мне плевать, с какой стороны у тебя сердце, я найду оба и вырежу!

Останавливаюсь. Смотрю на лезвие, дрожащее в её руках, а потом поднимаю глаза на её бледное, залитое слезами лицо.

Обхожу кухонный остров. Иду прямо на неё.

— Руслан, я не шучу! — кричит она, отступая на шаг, пока её спина не впечатывается в холодильник. Нож всё еще выставлен вперед.

Подхожу вплотную.

Делаю последний шаг, грудью натыкаясь на острие ножа. Острая сталь прорезает тонкую ткань футболки и больно, ощутимо впивается в кожу.

Лера судорожно вздыхает, широко распахнув глаза, но нож не опускает.

— Режь, — говорю, глядя прямо в её безумные, отчаянные глаза. Подаюсь еще вперед, насаживаясь на лезвие. — Если тебе от этого станет легче, если это вылечит всё, что ты пережила за эти два года — режь, Лер. Я заслужил.

Она смотрит на кровь на ноже. Смотрит на меня. Её губы дрожат.

— Но я больше никуда не уйду, — продолжаю, медленно поднимая руки и накрывая её дрожащие пальцы, сжимающие рукоять ножа, своими ладонями. — Я закончил. Я вернулся домой, докторесса.

Нож со звоном выпадает из её ослабевших пальцев и бьется о кафельный пол.

Ноги Леры подкашиваются. Она издает абсолютно сдавленный, детский всхлип, и если бы я не поймал её, рухнула бы прямо на осколки посуды.

Сгребаю её в охапку. Вжимаю в себя так крепко, словно пытаюсь врастить её под свои ребра. Она цепляется за мою футболку, зарывается лицом мне в шею и начинает рыдать. Громко, навзрыд, колотя меня кулачками по спине, по плечам, куда дотянется, и сквозь слезы продолжая хрипло повторять, как сильно она меня ненавидит.

— Знаю. Знаю, девочка. Бей. Делай, что хочешь. Только не отпускай.

Закрываю глаза, прижимая к себе свою главную слабость, которая стала моей единственной силой, и впервые за всю свою жизнь чувствую, что мне больше не нужно воевать.

Просто не хочу.

Валерия

Живой.

Его руки сминают мою спину. Пальцы впиваются под ребра так жестко, что перехватывает дыхание.

Мой мозг, который два года сидел на химической диете из нейролептиков, сейчас взрывается.

Амигдала не просто орет — она сгорает в термоядерной вспышке.

Он отрывает меня от пола прямо посреди кухни. Мои ноги рефлекторно обвивают его узкие бедра. Осколки разбитой тарелки хрустят под его тяжелыми ботинками.

Я впиваюсь в его волосы, тяну на себя, и наши губы сталкиваются. Это не поцелуй. Это реанимация. Прямой массаж сердца без вскрытия грудной клетки. Мы бьемся зубами о зубы, я чувствую солоноватый вкус собственных слез, но мне мало.

Боже, как же мне мало.

Я кусаю его губы, задыхаюсь, глотая его выдохи.

Он делает два широких шага и с размаху усаживает меня на кухонный остров. Холодный мрамор обжигает голые бедра.

Руслан отрывается от моих губ.

Его глаза — две черные, расширенные до предела бездны. Грудь тяжело вздымается. Он смотрит на меня так, словно я — единственное, что удерживает его на этой планете.