Книга Она - моё табу, страница 91 – Настя Мирная

По пути домой заостряю внимание исключительно на дорожном потоке, знаках и светофорах. Громче выкручиваю музыку. С улыбкой машу парням в открытое окно, когда вижу, как они заглядывают в него.

Маски… Такие привычные, почти родные. Но почему-то именно сейчас удерживать их нереально сложно. Кликаю кнопку, и тонированные стёкла огораживают меня от всего мира, создавая интимную темноту. И за видимым слоем, там, где нельзя увидеть, у меня тьма. Только совсем другая. Глубокая и страшная, угнетающая и давящая, почти смертельная. Но я с ней справлюсь. Обязательно справлюсь. Просто надо время.

Вечером встречаю папу с показным весельем. Не переставая улыбаться, обнимаю и целую в щёку.

— Привет, папочка. Давай бегом переодевайся и приходи ужинать. Только пообещай, что если это есть невозможно, ты не станешь этого делать.

Отхожу на шаг и заглядываю в уставшее лицо, которое осветляет лёгкая улыбка.

— Ты сама готовила?

— Не всё. Я подстраховалась на случай, если будет совсем плохо, и заказала доставку из ресторана.

— Буду надеяться, что не придётся делать промывание. — подмигивает папа со смехом и уходит наверх.

Бреду на кухню и ещё раз инспектирую накрытый стол. Выглядит съедобно, но со вкусом не уверена. Готовить я не умею совсем, но мне просто необходимо было чем-то занять голову и руки. Так я привыкла справляться с проблемами — не думать о них. Позже… Когда не так невыносимо больно будет. На всякий случай пробую мясную запеканку и кривлюсь от количества перца. Папа, конечно, острое любит, но не настолько же. Несколько раз передвигаю по столу посуду и по-разному сворачиваю салфетки. Натираю из без того блестящие вилки.

— Ты почему сегодня такая активная? — спрашивает отец, садясь за стол.

Отодвигаю блюдо собственного приготовления подальше и натянуто улыбаюсь.

— Просто не сидится на месте, вот и решила поактивничать. — смеюсь задорно, вываливая на свою тарелку большую часть запеканки.

Отец перегибается через стол и буквально выдирает у меня из рук блюдо. Подносит к лицу и втягивает запах. Его губы расплываются в улыбке.

— Вкусно пахнет.

— Только пахнет. — брякаю, ковыряясь в тарелке.

Меня не пугает та гадость, что я наготовила. Просто аппетита нет.

— Попробуем. — смеётся он, накладывая себе нескромную порцию. Закидывает в рот кусочек и тут же меняется в лице. Прожевав, залпом выпивает стакан воды. Выдыхает, открыв рот, словно обжёгся. Хотя и не удивительно. Я туда пол перечницы бахнула. На его глазах выступают слёзы, но он всё равно выпаливает: — Островато. Но съедобно. — и отправляет в рот ещё одну вилку.

— Не мучай себя, пап. — вскрикиваю, отбирая у него тарелку. — Я же вижу, что это есть нельзя.

— Можно. — заявляет уверенно, доливая воду. — Только ты не ешь. Тебе с гастритом точно нельзя.

Я и не собиралась есть. Исключительно для вида задумчиво грызу огурец, иначе папа не отстанет. За ужином весело трещу обо всяких глупостях, расспрашиваю папу о рабочем дне и, конечно же, без конца улыбаюсь и смеюсь, пусть и ощущаю, как расползается внутренняя пустота. И с каждой минутой она становится всё темнее и глубже. Настолько, что к концу вечера еле волоку ноги в свою комнату. Будто из меня силы выкачали. Падаю лицом в подушку и не дышу.

Мне так хочется закричать. Заплакать. Но ещё больше мне хочется, чтобы кто-то сказал, что всё это неправда. Что у Андрея никого нет. Что Пашка просто решил меня так развести. Хотя в глубине искромсанной души знаю, что никакого подвоха нет. Голая, отвратительная правда. Я люблю мужчину, у которого есть семья. А он всё же соврал мне. Всё просто. Глупая Крис Царёва снова у разбитого корыта, заполненного её собственной кровью и внутренностями. Вот так-то. В следующий раз она подумает, как следовать зову сердца, а не руководствоваться холодным разумом.