Книга Измена. Верни мне нас, страница 15 – Елена Валерьева

— А еще?

— А еще ты будешь спать до обеда.

— Невозможно.

— Почему?

— Потому что в нашей семье кто-то должен быть нормальным.

Он целовал меня в плечо и говорил:

— Ты — мой дом, Алла. Мне везде будет нормально, если ты рядом.

Господи.

Если бы кто-то тогда сказал мне, что именно эту фразу я буду потом вспоминать с такой болью, я бы не поверила.

Но молодость вообще плохо понимает, что самые счастливые моменты потом становятся самыми острыми осколками.

Когда я забеременела Кариной, мы оба были напуганы до полусмерти.

Деньги — на нуле. Квартира — клетка. Работа — нестабильная. Перспективы — большие только в Игоревых глазах и моей готовности верить ему вопреки арифметике.

Я сидела в ванной с тестом в руках и ревела.

Не от ужаса даже. От перегруза. От того, что жизнь опять пришла ко мне не тогда, когда удобно, а тогда, когда уже поздно спрашивать, готова ли я.

Игорь выбил дверь почти ногой, потому что решил, что мне плохо.

Я подняла на него заплаканное лицо, молча протянула тест.

Он посмотрел.

Потом на меня.

Потом снова на тест.

И вдруг — засмеялся.

Я уставилась на него с такой яростью, что он сразу перестал смеяться и сел передо мной на корточки.

— Ты чего? — прошептала я. — Мы же не потянем…

Он взял мое лицо в ладони.

— Потянем.

— На что?

— На все.

— Игорь, у нас холодильник старше наших отношений.

— Значит, купим новый.

— На что?

— Я заработаю.

— Ты не бог.

— Нет, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Но я отец. И муж. А это, поверь, иногда сильнее.

В тот день я снова поверила ему без остатка.

Наверное, именно в этом и заключалась моя главная любовь к нему: рядом с Игорем я чувствовала не спокойствие — с ним оно было редким гостем, — а мощное, почти опасное ощущение, что невозможное все-таки можно продавить силой воли.

Когда родилась Карина, он плакал.

Старался отвернуться. Делал вид, что просто устал. Но я видела.

Он держал этот крошечный, сморщенный, орущий сверток с такой нежностью, что у меня разрывалось сердце. В ту секунду я была уверена: что бы ни случилось дальше, этот человек никогда не предаст нас.

Какой страшной роскошью иногда оказывается человеческая уверенность.

Первые месяцы с ребенком были адом.

Настоящим, бытовым, молочным, бессонным адом, о котором никто не любит рассказывать на красивых семейных фото. Я не успевала ничего. Не понимала, как женщины вообще выживают после родов. Иногда ненавидела всех — Игоря, Карину, себя, погоду, чайник, памперсы, мироздание. Потом брала дочь на руки, чувствовала ее теплую щеку и тут же захлебывалась виной.

Игорь тогда старался.

Правда старался.

Ночами качал Карину, когда я уже ничего не могла. Учился менять подгузники с видом человека, обезвреживающего мину. Приносил мне чай, забывал поесть сам, засыпал сидя. Он еще не был тем мужем, который позже начнет исчезать в работе и возвращаться в дом только телом. Тогда он еще был с нами целиком.

Вот поэтому потом было так больно.

Потому что ты не просто теряешь мужа.

Ты теряешь того мужчину, который когда-то держал твоего ребенка так, будто держит весь мир.

После рождения Карины я впервые в жизни поняла, как женщина может исчезнуть, даже оставаясь физически на месте.

Не умереть.

Не уйти.

Не сломаться снаружи.