Книга Измена. Ты (не) узнаешь о нас, страница 65 – Наталья Ван

Как я могу объяснить? Как я могу рассказать о том, что меня одолевали страхи, когда я поняла, что беременна? О той тени, что нависла над нами, и о том, как трудно было принять решение и сбежать? Сбежать от боли. От разочарований. От самой себя и своей чертовой любви к тому единственному, что вонзил нож в мое сердце.

— Вадим… — еле выдавливаю из себя.

Голос дрожит все сильней.

Я вижу, как на его лице появляются муки внутренней борьбы. Злость, предательство и, возможно, страх. Эта близость становится слишком невыносимой. Пока моя дочь болеет, а мы стоим здесь, вырывая из пучины воспоминаний самые страшные моменты жизни и освещая их крохотным фонариком, пытаемся во всем разобраться.

Оля

Набираю в легкие побольше кислорода и делаю шаг назад. Нам нужна эта дистанция, чтобы начать мыслить здраво.

— А что если твоя? — неуверенно начинаю я, глядя ему прямо в глаза.

На мгновение он теряется. Отступает. Его координация его подводит, и он опирается рукой о стол.

— Что ты имеешь в виду? — чуть ли не по слогам говорит он, потирая глаза, чтобы прийти в чувство.

— Если она действительно твоя дочь, то что с того? — повышаю голос, а сердце начинает биться всё сильней. — Что ты сделаешь с этой информацией? Вернешь мне упущенное время? Поиграешь в отца? После того, что ты натворил, что ты можешь мне предложить? — голос становится всё выше, а пелена слез перед глазами не позволяет чётко видеть лицо Вадима.

Я не могу бороться с этим чувством, давящим в груди, но и не отступаю. Прошло столько лет, а я всё ещё помню те страшные фото. Ту боль, которую я испытала в тот момент. Слезы отчаяния, которые душили меня на протяжении всех трех лет. Ту грусть, которую я испытывала, глядя, как Маруся растёт без отца. Сколько раз я рвалась рассказать ему о ней. Попросить помочь мне. Поддержать. Но не сдалась. Я держалась из последних сил, даже в минуты полного отчаяния, потому что предательство — это не то, что можно простить. Это клеймо на всю жизнь. Оно прожигает плоть до самых костей, оставляя надпись на всю жизнь.

— Значит, Маруся…

Его голос становится тише. Мы сейчас общаемся на совершенно разных частотах, и это сбивает.

— Она твоя дочь, но это ничего не меняет, — обрубаю я все его мысли. — Отец, это не слово. Это куда больше. Отец — это тот человек, который видит, как его ребёнок растёт. А ты нет. Ты никто.

— Ты! — взрывается он и в два шага преодолевает расстояние, которое я успела выстроить между нами. — Ты лишила меня возможности стать для нее отцом! — его крепкая рука сжимает мое плечо, пригвождая к стенке. Тихий хрип срывается с моих губ. Не отвожу взгляда, не позволяя ему взять надо мной верх.

Дверь его кабинета распахивается, и на шум влетает перепуганный Миша.

— Сука! Отпусти её! — кричит он, отталкивая Вадима от меня, но он словно скала навис надо мной и неотрывно сверлит взглядом.

— Миша, уходи, — хриплю я, находясь под давлением Вадима.

— Но…

— Оставь нас, — отмахиваюсь, позволяя Мише понять, что всё под контролем.

Он мнётся. Не хочет уходить. Стоит рядом и по нему видно, что сомневается. Ещё раз показываю, чтоб уходил, и наконец он отступает. Кабинет вновь погружается в полную тишину. Хватка Вадима ослабевает. Я знаю, что он не сможет причинить мне физического вреда. Ни тогда, ни сейчас.