Книга После развода ты никто, страница 121 – Виолетта Вейл

Алиса напряглась. Старый рефлекс все еще жил в теле: если Кирилл начинал «я хотел сказать», дальше могла последовать попытка переубедить, смягчить, вернуть контроль другими словами.

Он заметил.

— Не просить. Не давить.

— Тогда говори.

Кирилл долго молчал.

— Я не знаю, как правильно извиняться за десять лет. За одну фразу еще можно. За один поступок. А за систему, в которой человек рядом становился все меньше, пока я называл это заботой… не знаю.

Алиса смотрела на него.

Он говорил не идеально. Не красиво. Не так, как в старых фильмах, где сильный мужчина вдруг произносит идеальную речь и все становится легче. Он подбирал слова тяжело, местами неловко, почти с раздражением на самого себя.

И это почему-то было честнее.

— Я не был одиноким героем своей истории, — продолжил Кирилл. — Я просто вырезал тебя из тех страниц, где без тебя выглядел бы слабее. Мне стыдно.

Она почувствовала, как в груди сжалось.

Стыд.

Не вина, которую можно превратить в компенсацию. Не сожаление, которое удобно произнести. Стыд — более глубокий, менее красивый.

— Что ты будешь с этим делать? — спросила она.

Он поднял глаза.

— Жить так, чтобы дети видели не только мой стыд, но и то, что человек может измениться делами. Не знаю, получится ли.

— Это уже не моя работа — следить.

— Знаю.

Пауза.

— Но если когда-нибудь тебе понадобится…

— Кирилл.

Он остановился.

Алиса сказала мягче:

— Не начинай новую жизнь с предложения снова меня спасать.

Он медленно кивнул.

— Да. Прости.

— И это слово не надо говорить каждый раз. Оно изнашивается.

— Понял.

Они почти улыбнулись друг другу.

Почти.

Потом Кирилл спросил:

— Можно я вечером приеду раньше? До разговора с детьми. Хочу отвезти Мишу от Нади сам, если ты не против.

— Спроси у Миши. Если он захочет — да.

— Хорошо.

И он действительно спросил.

Алиса узнала об этом от Нади, которая прислала голосовое через час:

«Твой бывший муж сейчас звонил Мише и спросил, можно ли его забрать. Не “я приеду”, не “собирайся”, а “ты хочешь, чтобы я заехал?” Я чуть сырником не подавилась. Растет мальчик, растет».

Алиса слушала сообщение в машине и улыбалась.

Бывший муж.

Слово было странным. Еще непривычным. Но уже не страшным.

Дом встретил ее обычным шумом.

Тамара что-то обсуждала с поваром. В прихожей стояли Варина сменная обувь, Мишин рюкзак, коробка с новыми книгами, которые Алиса купила накануне. На холодильнике все еще висел лист:

ДЕТИ НЕ ВЫБИРАЮТ СТОРОНУ.

ВЗРОСЛЫЕ САМИ РАЗБИРАЮТСЯ.

НЕ ШЕПЧУТСЯ В КОРИДОРЕ.

Миша ниже дописал зеленым фломастером:

И ЕДЯТ ПИЦУ.

С одной «ц».

Варя не разрешила исправлять.

— Так исторически сложилось, — сказала она.

К вечеру все собрались на кухне.

Не в гостиной, где было слишком много семейных портретов и старых ролей. Не в кабинете, где все началось с серой папки. На кухне, где дети пекли кривое печенье, где Варя впервые сказала бабушке «я слышала», где на столе появлялись настоящие разговоры, потому что рядом пахло едой и никто не мог выглядеть слишком официально с чашкой какао в руках.

Миша сидел на стуле с ногами, прижав к себе динозавра.

Варя устроилась рядом, взрослая и напряженная. После всех разговоров с психологом она стала меньше изображать равнодушие, но иногда все равно пряталась за сухие фразы.

Кирилл сел не во главе стола. Уже привычно.