Книга Эстафета передается, страница 72 – Майко Сэо

— Все в порядке, – коротко ответила я.

— Если что, я рядом. – Идзумигахара смотрел на меня глазами полными сочувствия.

Я молча кивнула.

Уже через день после своего ухода Рика стала навещать меня практически каждый вечер. Она раз за разом повторяла: «Пойдем со мной», «Мне тебя не хватает», но я всегда отвечала: «Тогда возвращайся», на что Рика хмурилась: «Не могу». Формально Рика уехала из дома Идзумигахары, но наведывалась туда чуть ли не каждый день. По утрам и вечерам я обходилась без нее, но после обеда она обычно бывала у нас, так что я всегда могла с ней поговорить. Я не чувствовала себя одиноко и вообще не замечала, чтобы уход Рики что-то для меня поменял. Но вот Идзумигахара после расставания с ней стал раньше возвращаться с работы и чаще бывать дома по выходным. Впрочем, на наших с ним отношениях это никак не отразилось. От почти со мной не общался и никогда не предлагал заняться чем-нибудь вместе.

Рика была готова на все, чтобы исполнить мою мечту. Она и словом, и делом показывала, насколько я ей дорога. Но я знала: ее любовь ко мне настолько же сильна, насколько хрупка и недолговечна.

В этот период сохранять спокойствие мне помогало только одно – возможность играть на великолепном рояле, зная, что за стеной, в соседней комнате, кто-то слушает мою игру.

Хотя на занятия по фортепиано мы должны были ходить парами, так получилось, что дни репетиций у нас с Хаясэ по графику ни разу не совпали. Но мне ужасно хотелось снова послушать, как он играет, поэтому я попросила Таду со мной поменяться. Она без раздумий согласилась, объяснив, что все равно не хотела быть в паре с Хаясэ. «На его фоне моя игра звучала бы ужасно», – сказала она.

Наша репетиция с Хаясэ состоялась через два дня после общего собрания аккомпаниаторов. Когда я зашла в кабинет музыки, Хаясэ был уже там. Он не играл на рояле и не листал ноты, а рассматривал портреты композиторов, висевшие на стене.

— Привет, – поздоровалась я, подойдя к нему.

Хаясэ краем глаза взглянул на меня:

— Ага, – и тут же продолжил разглядывать портреты.

С какого возраста ты играешь на фортепиано? Как ты обычно занимаешься? Какое твое любимое произведение? Вопросы роем носились у меня в голове, но видя, как сосредоточенно Хаясэ изучает портреты, я не осмеливалась задать ни один из них.

— Хм-м-м. Значит, только Россини… – сказал Хаясэ, оглядев всех композиторов.

— «Только Россини» что?

Россини. На уроках музыки нам рассказывали, что это знаменитый оперный композитор. Но что такого заметил в нем Хаясэ?

— Погляди на портреты, они все такие жуткие. Бетховен – угрюмый, Бах и Гендель – страшно надменные. Все они выглядят как-то хмуро и неприветливо.

— Да, есть такое, – согласилась я, с интересом гадая, к чему он ведет.

— Но посмотри на Россини. Он один как будто слегка улыбается, да? Морщинки в уголках глаз, приподнятые уголки губ… – Хаясэ указал на пухлое лицо Россини.

— И правда.

В начальной школе мы так боялись композиторов на портретах, что даже выдумывали страшилки, мол, по ночам их глаза оживают и крутятся в разные стороны. Только теперь я обратила внимание, что среди них Россини и правда выглядел самым веселым и добродушным.

— Мне нравится Россини, – сказал Хаясэ.

Выходит, он играл и музыку из опер? Не успела я задать вопрос, как в класс вошла Кикути: