Книга Ловелас. Том 4, страница 36 – Илья Взоров

Гул стоял такой, что охранник у двери уже трижды стучал ключами по железной решётке: «Тише, мадам, тише!» — без результата.

И в эту картину — в этот шум, в этот запах жареного лука и сахарной пудры, в это пальто, в эти платки, в этих детей с пончиками, — открылась дверь и вошла Эстер.

Я невольно мысленно подался вперёд.

Она была одета так, как одеваются в Вашингтоне, когда журналистка из «Поста» идёт на интервью к сенатору. Тёмно-серый шерстяной костюм — жакет в обтяг, юбка-карандаш чуть ниже колена, без единой лишней складки. Белая блузка с маленьким воротником, заколотая у горла камеей-брошкой из чёрного оникса. Тонкие чулки со швом, лодочки на низком каблуке. Поверх костюма — длинное тёмно-зелёное пальто, расстёгнутое, с поясом, болтающимся в петлях; пальто она сняла, едва войдя, и аккуратно перекинула через локоть. Волосы — каштановые, тяжёлые, собраны в строгий низкий пучок. Маленькая чёрная сумочка-клатч под мышкой. Никаких украшений, кроме камеи и часов «Лонжин» на узком чёрном ремешке. Помада — приглушённо-красная, та же, что на крыше «Ловеласа», миллион лет назад.

На фоне толстой ирландки, мексиканки с пончиками и еврейской мамы с термосом она выглядела как героиня цветного журнала, вошедшая в чёрно-белую фотографию. Все три моих соседки по столикам её заметили одновременно — три головы повернулись синхронно, и три разговора синхронно стихли. Даже младший сын мексиканки перестал жевать пончик. Эстер вежливо кивнула им всем сразу — общим движением головы, без улыбки, без снисхождения, — и прошла к моему столику.

Села. Поставила сумочку на стол. Положила сверху руки, в тонких кожаных перчатках.

И я увидел, что она нервничает.

По-настоящему. Не журналистски — журналистскую нервозность Эстер за секунду маскировала улыбкой и быстрой репликой. А вот так — когда пальцы под перчатками чуть сжались, когда у скул на полтона выступил румянец, когда она два раза подряд моргнула, прежде чем посмотреть мне в глаза, — это была не журналистка. Это была женщина, которая приехала с чем-то неудобным.

— Привет, Кит.

— Привет, Эстер. Спасибо, что пришла. Это было не обязательно.

— Нет, нет, обязательно.

Помолчала. Потом стянула перчатки — медленно, по одному пальчику — и положила их сверху на сумочку. Подняла на меня глаза.

— Я написала про тебя статью.

— Догадываюсь. Сроки уже выходят?

Девушка кивнула:

— Большой материал. Полоса плюс разворот. С твоим интервью на крыше, с моим описанием первого слушания, с историческим контекстом по порнографии, со ссылкой на дело Хайатта. Серьёзная работа, я ей горжусь — не каждый месяц в «Посте» выходят такие. Должно было выйти во вторник на следующей неделе.

— «Должно было» — это, я так понимаю, прошедшее время условного наклонения.

— Должно было. — Эстер выдержала короткую паузу. — Отец не согласовал. Запретил выпускать.

— Ясно. А почему?

— Считает, что я к тебе непредвзято отношусь. Слишком комплиментарно. Я и правда, не думаю, что ты порнограф. Со всеми, с кем говорила признают твой талант, смелость…

Эстер замялась, подбирая слова. Я молчал.

— Кит. Я сейчас не знаю, что делать. Отец в четверг позвонил главному редактору «Поста» и попросил материал положить под сукно как «нуждающийся в дополнительной проверке источников». Это впервые в редакционной политике газеты такое…