Книга Стужа, страница 15 – Даха Тараторина

— Разве велика плата за твою жизнь? Я отпущу тебя, девка. Сей же час кликну скакуна, и он отвезет тебя в деревню. А тебе лишь надо…

— Моей крови бери сколько влезет, – перебила Стужа. – А деревню не тронь. Для того меня к тебе и послали – в откуп.

Мороз поднялся в полный рост. В кожухе был он огромен, но и без него высок. Взбугрились жилы на руках, недобро сверкнули угольные очи. Не будь хозяин леса страшным чудищем, которому зима подвластна, будь он мужиком самым обыкновенным, все одно остался бы страшен.

Он поймал стылыми пальцами девкин подбородок:

— Тебя односельчане продали, на верную смерть отправили. А ты и зла на них не держишь?

— На них не держу, – был ответ.

Густые брови Мороза поползли вверх, и Стуже подумалось, что не так уж они и белы. Или попросту иней от печного тепла растаял?

— Многих девок ко мне отправляли, – задумчиво протянул Мороз, – но все казалось, одна и та же приходит. А ты… Вот что, девица… Как звать-то тебя?

— В деревне прозвали Студеницей, – зачем-то призналась Стужа, – а мать нарекла Стужею.

Мороз переменился в лице. Он стиснул зубы, нахмурился, уставился в пол и долго стоял так, о чем-то размышляя. Наконец глухо выдавил:

— Вот что, Студеница. Оставайся здесь жить. Со двора чтобы ни ногой.

— Поняла, господине.

— Ни с кем, кроме меня, говорить не смей. Поняла?

Стужа кивнула.

— И хозяйство вести станешь. Кашу там, пол помыть… Коли до весны дотянешь, отпущу восвояси.

Стужа так и просияла. Даже боль из разрезанной ладони пропала.

— Домой, в деревню?! К батюшке?!

— Хоть на все четыре стороны, – отозвался Мороз. – Но коли нарушишь хоть один запрет…

— Не нарушу, господине! Спасибо! Спасибо… Ой, – спохватилась Стужа, – а как величать-то тебя прикажешь?

— Никак, – нахмурился Мороз. – Нет у меня имени. Очень давно уже нет.

День тянулся за днем, неделя за неделею. Поутру Мороз натягивал на глаза шапку, брал ледяной посох да убирался прочь. Дел-то небось немерено: снегом медвежью берлогу завалить, наст постелить, каждую еловую иглу в наледь одеть. Стужа же оставалась одна. И не сказать, что шибко об том горевала: в Сизом лесу никто не дразнил ее, не корил, что нерасторопна, не насмехался, что дурна собой. Хотя нынче бы и дома не насмехались! Отчего девка похорошела, она так и не разгадала. Спросить бы у хозяина, да боязно. Тот обыкновенно ел молча. Когда же ложки скребли по дну тарелок, требовал, чтобы Стужа пустила себе кровь, и пил. А после отправлялся спать. Порезы затягивались к утру, и только белесый шрам на ладони с каждым рассветом становился шире.

Одно не давало девице покоя. Стоило дневному светилу скатиться за горизонт, а лучинам звезд рассыпаться по небосводу, являлась она. О ее приближении первым извещал тоскливый волчий вой. Он тянулся ввысь плакальной песней, но обрывался на середине. Стало быть, пришел час тени.

Этой ночью все было так же. Мороз спал на своей перине, отвернувшись к стене, а Стужа – на лавке, прижимаясь боком к печи. Колдовской синий пламень, хоть и годился для готовки, не грел девку, и она уже привыкла зябнуть. Но когда явилась она, озноб сменился таким холодом, что кости едва не трещали. Совсем темно сделалось: потухли звезды, померкли серебряные искры, что всегда переливаются в снегу. А черный провал окна превратился в голодный зев. Следом раздался скрежет: кто-то тихонько царапал ставни. Ясно кто. Стужа накрылась одеялом с головой – знала, что будет дальше. В черноте окна появятся два белесых глаза и станут неотрывно глядеть на нее до тех пор, пока не взойдет солнце или не проснется Мороз. Сначала тень пряталась в елях. Но с каждой ночью приближалась. Как скоро войдет она в избу?