Книга Стужа, страница 46 – Даха Тараторина

Когда день становился короток, а ночное светило показывало свой лик чаще дневного, когда сугробы вырастали до пояса, а трескучий холод кусал за щеки, в деревне закликали гостей. Да не так, как было раньше, когда звали, но надеялись, что не отзовутся. Звали по-настоящему. Накрывали столы, ставили горячую пшеничную кашу с медом, пекли расстегаи с яблоками, кидали в печи пахучие травы, засушенные с лета.

И тогда приходили они – Мороз и Стужа, колдун и колдунья, что оберегают Сизый лес и выпускают из него холодные ветра лишь тогда, когда наступает их черед. Одеты они в богатые тулупы, расшитые серебром, в шапки, подбитые соболиным мехом, да дорогие сапожки.

Нынче Нанушка сама не своя бегала по кухне, то хватаясь за тесто, то перебирая наряды: какой выбрать? Средний сын то и дело выбегал во двор поглядеть, не идут ли гости. Младшим близняшкам-лакомкам тоже было невтерпеж: знали, что не с пустыми руками приходят гости из леса. Всякий раз Мороз тащил на себе мешок подарков, и всем доставалось по заслугам.

— А мне пряник печатный обещал! – хвастался шебутной Лося.

— А мне два! Нет, три! – не оставался в долгу Далáй. Родившись самую малость позже брата, он все старался его в чем-то обойти.

Старшая дочь же была молчаливой и до того похожей на тетку, что иной раз Нанушка могла и всплакнуть, вспоминая сестрицу.

— Присядь отдохни, матушка, – велела она, оттесняя хозяйку от стола. – Сама управлюсь.

— Помощница моя! – Нана погладила дочь по волосам. – Что делать буду, когда тебя со двора сведут?

Дочь отмахнулась:

— Рано прощаешься. Еще покамест не свел никто…

Но Нанушку-то не обманешь! На старшую уже засматривались парни, а Людота не первый месяц обговаривал с мельником выкуп за дочь. Того и гляди по весне сватов зашлют, а по осени свадебку…

Ко встрече Нана готовилась особо: достала рогатую кику^[35], постирала нарядный передник, хотя под телогреей его никто и не увидит, и в третий раз проверила, чтобы не выпал да не потерялся подарочек.

Наконец пробил час. Вся Смородина собралась у камня на окраине деревни. Туда же притащили столы, умостили на утоптанном снегу, расставили на них яства. Старый Радынь уже и ноги переставлял с трудом, но ради праздника слез с полатей и возжег большой очаг. В черное небо взвились золотые искры, перемешались с холодными звездами, уже и не разобрать, где что. А деревенские взялись за руки и пошли хороводом.

— Славься, Стужа, славься, девица! Славься, вечная невеста! – полилась песнь.

В костер летели старые тряпки, ношеные лапти, резные гребни и посуда – все то, что тянуло за собой былые обиды и злобу. Сгинет в пламени рубаха, вышитая для милого, что оказался обманщиком, а с нею вместе сгинет тяжесть на сердце.

Старый голова стоял маленько в стороне от хоровода, глядел в огонь да хмурился. Вот уже который год он носил с собою платок чернавки, так и не назвавшейся ему женою. И который год робел, не смея расстаться с ним.

— Неужто и на этот раз не заговоришь со мной, батюшка? – негромко спросил кто-то.

Так уж повелось, что Мороз и Стужа всегда являлись незаметно. Словно всегда рядом стояли, да углядели их не сразу.

Радынь глянул исподлобья и стиснул платок в кармане. Подле него вроде и дочь стояла, а вроде и незнакомая девица. Красивая, статная, богато наряженная. И как подступиться к ней, что сказать после всего содеянного?