Онлайн книга «Стужа»
|
Радынь кинулся к дочери, да поздно: умчал страшный скакун сани в Сизый лес, в самую Тень умчал. Только алый след рябины давленой остался. * * * Стужа лежала вроде еще живая, а вроде уже и мертвая. Глаз открыть страшно, не то что слово молвить! А сани скользили по нетронутому снегу, подскакивали на выворотнях[12]. Девка вцепилась в горшок с тлеющими углями, зажмурилась и только думала, как бы не вывалиться. То-то смеху будет, ежели Морозова невеста потеряется по дороге к жениху! Стужа вжалась в меховую подстилку. Одеяло ветром сорвало еще на опушке. Босые ноги занемели, едва теплилась кровь в жилах, а ветер все пел свою песню, да конь взбивал снег серебряными копытами. Наконец встали сани. Холод тут же жадно набросился на невесту, зацеловал щеки, огладил шею, змеею вполз за ворот. Стужа стиснула зубы, на ресницах льдинками застыли горячие слезы. — Матушка, не оставь… К тебе иду… Жди… Конь тревожно всхрапнул, а после заржал, словно увидав хозяина. Да так оно, собственно, и было. Захрустел под сапогами снег: шаг, шаг, еще шаг. Осторожный, медленный. Стужа боялась глаз открыть, только слушала. Вот осыпался снег с задетого плечом лапника, вот конь успокоенно выдохнул, признавая господина, вот невидимый нелюдь хлопнул жеребца по шее – звякнули ледяные кости. Шаг – скрип, шаг – скрип… И тишина. Горшок с горячими углями мигом остыл, побежал по стенкам врасенец[13]. Всё… В самый низ шеи уперлось ледяное острие, а затем зазвучал голос, и от голоса стылые иглы впились в хребет – таким насмешливым и жутким он был. — Тепло ли тебе, девица? Губы смерзлись. Стужа разлепила их, ощутив вкус крови на языке. Она ответила тихо, хотя хотелось кричать: — Тепло, господине… Ледяное острие вспороло рубаху, изморозью черкануло по коже. — Тепло ли тебе, красная? Горячие слезы скатились по вискам и потерялись в рябиновых серьгах. — Тепло, господине. — Что не глядишь на меня, девица? Али жених не люб? Стужа с усилием разомкнула веки: побелевшие ресницы примерзли к коже. Над нею, наклонясь, стоял Мороз. Борода его когда-то была темна, но иней вплелся в нее, подобно плесени, всю выбелил. Шапка да борода скрывали лицо, а кожух мехом внутрь делал лесного духа огромным да схожим со зверем. Глаза же казались чужими в этом холоде: черные угли, горячие, непокорные. Эти самые глаза следили за Стужею через окошко в избе. Девица едва слышно прошептала: — Люб, господине… Одной рукой Мороз уперся в подстилку на санях, вторая же сжимала посох изо льда, что острием царапал Стуже грудь. Как ударит в сердце, как пустит кровь… и потечет алый ручеек по снегу, растопит его до самой земли. Лишь бы не тянул, лишь бы не мучал прежде, чем… Мороз наклонился ниже, подул девице в лицо. Застыли недвижимы волоски, что выбились из-под венца. — И теперь тепло? — Да, господине. Борода пощекотала ей щеку, а посох сильней надавил на грудь. Стылые губы прильнули ко рту, и девица изогнулась от пронзившей ее боли. Посох вспорол кожу и зашипел, ожегшись горячей рудою, а Мороз отпрянул, ровно ударил его кто. — Теплая! – выдохнул он. – В самом деле теплая! Коснулся губ рукавицей, замотал головой, да так, что едва шапку не скинул, и вдруг как захохочет! Невеселый то был смех. Он взмыл к вершинам заснеженных елок, прокатился по бурым стволам, вспугнул седую белку – та шмыгнула в дупло, неловко сломав тонкую ветку. Стужа сжалась комочком: чем разгневала грозного духа? Что не так ляпнула? |