Книга Влюбиться в Май, страница 11 – Ася Исай

— Я сейчас вернусь, — не отвечая на его вопрос, ухожу на кухню.

Грудь все сильнее будто стягивает ремнем, становится сложнее дышать. Открываю все подряд ящики в бессмысленных поисках чего-то, что может облегчить мою боль, но только перебрав все варианты, понимаю, что помощи здесь не найти.

Магия то ли отвернулась от меня, то ли выставила новые правила игры без предупреждения.

Изо всех сил пытаюсь замедлить проклятие, но становится только хуже.

И ответ… Ответ прост.

Побывав в прошлом, я не только его шрамы забрала с собой. Судьба связала нас так тесно, что и проклятие мы разделили пополам.

— Я знаю, что вы все за мной наблюдаете, — говорю в пустоту. — Знаю, что и в обычный день следите за непутевой сестрицей, а сейчас все разом на дежурстве. Огнецвет, помоги. — Ты не непутевая. Просто маленькая, — вечно солнечный Огнецвет появляется за столом, будто тут и был все это время.

Вот только вместо улыбки и лучиков счастья в глазах я впервые за тысячи лет вижу тревогу.

— Постарше некоторых буду, — огрызаюсь вместо обычных объятий. Но и мы тут не в пятнашки пришли играть, как на заре мироздания, а стоим на краю пропасти. — Черт знает во что ты вляпалась, взрослая ты наша. Давай руку, — поднимается со стула, но я делаю шаг назад. — Нет! — одергиваю руку, когда Огнецвет тянется исцелить рану. — Это не поможет. — Не учи меня тайной магии, она писалась при мне, — скалится, цитируя любимую книгу. — Нет. Мне станет только хуже, а у него совсем нет времени, — киваю в сторону гостиной, чувствую, как пульс Паши уже замедляется. — Да причем тут смертный? — еще сильнее хмурится Огнецвет. — Притом что мы связаны слишком сильно, — расстегиваю пуговицу на платье, выпуская на волю тонкий стебелек, на котором уже распускается цветок мака. Он склоняет свою головку, пока еще стеснительно, но демонстрируя сердцевину. — У меня тоже нет времени. — Май, ну твою же… — Тише, тише. Не просто так именно тебя позвала. Я знаю, как все исправить, — тяну руки к нему, и кровь снова начинает капать на паркет.

Во взгляде Огнецвета что-то меняется. Он отстраняется и холодеет.

— Только он может мне помочь, — касаюсь его груди, там, где отчаянно бьётся огонь сердца. — Ты подумала о последствиях? — Мне хватит сил его удержать, — киваю, стирая слезу со щеки.

В ладони Огнецвета появляется маленький, ещё не раскрывшийся бутон, который светится внутри, как раскалённый уголь.

Он шепчет ему что-то, и цветок мгновенно распускается. Ярко-алый, почти прозрачный, с золотыми прожилками внутри. От него идёт волна жара, запаха липы, мёда, дыма костра и горьких трав.

Внутри цветка папоротника бушует пламя.

Огонь папоротника растекается по телу, вспыхивает в груди. Не больно. Будто внутри кто-то открыл дверцу, за которой всё это время тлел огонь, и теперь он рванул наружу. Все чувства, которые я когда-то прятала, загоняла вглубь, вырываются. Сердце колотится так сильно, что я слышу его в ушах. Страх? Он просто сгорает. Сомнения? Тоже. Остаётся только чистая, живая, почти невыносимая страсть. Я вдруг понимаю, что могу все. Могу сказать, могу сделать, могу любить так сильно, что весь мир загорится вместе со мной. Но я уже чувствую цену. Цветок требует огня. Не холодного расчёта, не равнодушия, не «потом». Только живого, честного, горячего. Если я начну прятаться, врать себе или остывать — он начнёт вянуть. И вместе с ним часть меня. Поднимаю взгляд на Огнецвета. Он бледнее обычного, одна из рун на его плече потускнела. Но глаза горят так ярко, будто он только что подарил мне июнь навсегда. А внутри меня уже полыхает лето. И оно никогда больше не закончится. — Ты готова? Знаешь что нужно сделать? — Мне нужно оказаться там где все начиналось. Там где все можно спасти. Щелкаю пальцами и оказываюсь в парке. Липы цветут так, что воздух становится кремовым, сладким, почти удушливым. На земле под деревьями лежит слой лепестков, как золотистый снег. Оглядываюсь, но не могу понять почему папоротник привел меня именно сюда. И тогда я замечаю её. На скамейке под липой сидит девушка. Молодая, может быть двадцать два, двадцать три года. Она вяжет плед. Её пальцы движутся механически, со скукой опытного мастера, но её глаза смотрят в никуда. Рядом с ней стоит коляска, старая, с потёртой синей тканью, и девушка время от времени покачивает её ногой, не отрываясь от вязания. Это она. Мама Паши. Но почему меня забросило именно сюда, в этот момент её жизни? Паша ещё младенец. Как я могу изменить что-то, когда всё ещё только начинается? Как и что мне менять именно в этой точке? Я подсаживаюсь на скамейку рядом с ней. Но что-то не вяжется в ее образе. Температура на улице не меньше тридцати. Даже в тени липы кожу покалывает от жара, а Маша одета в кофту с длинным рукавом. Не обычную футболку, не лёгкую маечку, а именно кофту, плотную, закрывающую всё до запястий. В июне… Маша поворачивается, и её лицо расцветает мягкой, приветливой улыбкой. Она приносит палец к губам, прося молчать, чтобы я не разбудила малыша. Мой взгляд падает на её запястье, и край рукава сползает на миллиметр. Достаточно, чтобы я увидела лиловые синяки. Свежие. Они расположены почти идеально. Четыре пальца с одной стороны запястья, большой палец с другой. След от руки, которая держала намертво. Пазл складывается. Это не просто так. Это не странность судьбы. Это — начало. Это — первый кирпич, из которого строится вся та боль, которая превратит маленького мальчика в человека, который будет ломать других для того, чтобы казаться сильным. Он начал бить её как только она родила Пашу. — Извините, — говорю, а Маша поворачивается, всё ещё с улыбкой. Я понимаю, что нужно быть осторожнее. — Извините, — повторяю тише, чтобы не разбудить Пашу. Я теряюсь, не зная, как начать. Как рассказать ей, что я знаю о её жизни больше, чем она сама знает? Как помочь ей, когда она даже не поняла, что ей нужна помощь?