Книга В объятиях Шиммерита, страница 33 – Катерина Кант

Эли, заметив моё замешательство, взяла накидку и показала жестами — сначала на неё, потом на дверь, потом на солнце, которое редко заглядывало в этот замок, — что хозяин велел мне гулять каждый день, потому что свежий воздух полезен для восстановления и нечего сидеть взаперти, как в тюрьме. Я не знала, что поразило меня больше, то, что он вообще об этом подумал, или то, что он счёл нужным отдать такой приказ, но от этих заботливых, пусть и отданных через служанку, распоряжений, у меня потеплело внутри.

Я оделась, чувствуя, как шерсть приятно согревает тело, укуталась в меховую накидку и вышла за пределы комнаты, в которой провела последние дни, решив исследовать замок дальше. Я не знала, куда идти, но Эли повела меня за собой, вниз по узкой винтовой лестнице, через длинный коридор с высокими стрельчатыми окнами, за которыми серело хмурое небо Шиммерита, и наконец толкнула тяжёлую дубовую дверь, которая вела во внутренний двор.

Холодный ветер ударил в лицо, и я на мгновение зажмурилась, но, когда открыла глаза, поняла, что стою в самом мрачном, самом запущенном и самом прекрасном саду, который я когда-либо видела. Высокие чёрные деревья тянулись к небу, их ветви переплетались, создавая причудливый кружевной свод; старые каменные статуи, увитые плющом, застыли в загадочных позах; дорожки, когда-то аккуратно выложенные камнем, теперь заросли мхом и сорной травой. Но в центре этого запустения цвели розы — крупные, бархатные, бордовые, почти чёрные в сумраке, и их тяжёлый, сладкий аромат смешивался с запахом сырой земли и увядшей листвы.

Я сделала шаг вперёд, чувствуя, как камни хрустят под ногами, и думала о том, что этот сад похож на самого Деймена — мрачный, колючий, но если присмотреться, в нём можно найти красоту, которую он, кажется, давно забыл.

Я медленно пошла по заросшей дорожке, рассматривала сад, который окружал замок со всех сторон — мрачный, запущенный, но в то же время какой-то притягательный. Я с трудом различала, куда ступать, чтобы не споткнуться о выпирающие корни.

А в центре этого запустения, словно насмехаясь над общей картиной упадка, цвела клумба с красными розами. Они были прекрасны — их лепестки переливались в тусклом свете, как драгоценные камни. Но стоило мне протянуть руку, чтобы коснуться одного из цветов, как я заметила длинные, острые шипы. Они торчали из стеблей, как иглы дикобраза, готовые защищать свою красоту от любого, кто посмеет приблизиться.

— Не трогайте их, — раздался тихий голос откуда-то слева, и я обернулась.

Мила стояла на коленях у клумбы, держа в одной руке корзину, а в другой, маленькие садовые ножницы, и её пальцы были защищены толстыми кожаными перчатками, чтобы шипы не поранили кожу. Она смотрела на меня с той же настороженностью, что и в первый раз, но в её глазах уже не было страха, только тихая, покорная печаль.

— Это ваши розы? — спросила я, отступая на шаг и пряча руки под накидку.

— Мои, — ответила Мила, с гордостью в голосе, будто она говорила не о цветах, а о чём-то очень личном, что нельзя было доверить никому другому. — Я посадила их несколько лет назад, когда поняла, что останусь здесь навсегда. Хотелось хоть что-то красивое в этом мраке, понимаете?

Она отрезала ещё один бутон, аккуратно положила его в корзину и посмотрела на меня, ожидая ответа.