Книга Волшебница по распределению, страница 121 – Валентина Савенко

— Завтракать.

— Ты невозможен! – выпалила леди Брайс.

Змейка на ее руке зашипела. Иза зашипела в ответ, громко и от всей души. Змейка испуганно замолчала.

Тут же со стороны камина донеслось угрожающее рычание.

Выглянув из-за леди Брайс, я увидела ощетинившегося пса и… матушку. Та осторожно пятилась от камина, в пламени которого лежала стопка листов. Странно… Когда она пришла в мою комнату, в ее руках вроде не было никаких бумаг…

— Елия, мы уходим! – объявила леди Брайс и сжала в пальцах бусину.

— Рада тебя видеть, Ари, – мягко улыбнулась мне Елия.

— Хоть у кого-то радость, – буркнула леди Брайс, затаскивая ее на золотистую дорожку пути.

— Еще увидимся! – словно ниоткуда донесся матушкин голос.

Я растерянно смотрела, как на паркете тают золотистые песчинки. И пыталась понять, что стряслось с моей матерью. Столько лет она мною абсолютно не интересовалась, а теперь вдруг искренне радуется встрече и мечтает «забрать меня к себе»… Скоропостижно проснулась материнская любовь? Не верю. Ни капельки. Самое разумное, что пришло в голову: внезапное наследство, о котором я пока не знаю.

— Что тут у нас? – Дамиан подошел к камину, наклонился и вытащил из него нетронутые огнем листы.

— Они не сгорели? – ошарашенно пробормотала я. – Как такое возможно?

— После того как матушка пыталась уничтожить завещание отца, в Скалистом не так просто сжечь то, что тебе не принадлежит.

— Но я жгла… Письма.

— Они же твои, – пожал плечами Дамиан. Протянул мне листы, покосился на метелку в свадебном наряде и усмехнулся: – Мать все никак не успокоится. Сегодня хотя бы обошлось без надевания этого платья.

— Э-э-э… А зачем она его надевает?

— Ну… В детстве я любил, когда мама наряжалась невестой. Потом перестала. А когда она решила, что главой рода лучше быть ей, вспомнила об этом.

Хорошая мать, еще лучше моей. На все готова, чтобы упечь сына в лекарню. Мгновенно захотелось спалить дурацкое платье. Вот только оно мне не принадлежит, а потому все равно не сгорит. Разве что запачкается.

— Подари его метле, – предложила я.

Метелка у меня модница, а еще бережливая. Что в сердцах подарили, прячет так, что ни за что не найдешь!

— А дарю! – развеселился Дамиан. Метелка радостно закружилась, взвилась под потолок. – И в чем подвох?

— Да она как сойка. Все, что ей отдали, по щелям распихивает, потом забывает. Ни за что не найдешь…

Я осеклась и замерла, глядя на лист в руках.

Это был рисунок. Мой, старый. Настолько старый, что я его совсем не помнила. На нем была улица: люди, кони, кареты. А в нижнем правом углу – крошечная ромашка. Пока лет в пять не научилась писать свое имя, я всегда изображала ромашку…

Переложив лист в низ стопки, я озадаченно посмотрела на следующий.

Площадь перед ратушей, толпа народа…

И рисовала это я! Я! Сколько мне тогда было? Года три? Четыре?

— Что-то не так? – мягко спросил Дамиан.

— Все не так… – пробормотала я. – Оказывается, в детстве… ну, когда была совсем маленькая… я могла рисовать людей. А теперь нет. Почему?

— Скажи, ты была послушным ребенком?

— Да.

Какая связь?

— Возможно, тебе просто запретили их рисовать. И ты подчинилась. – Дамиан убрал лист, вгляделся в следующий рисунок, где среди гуляющих по набережной был мужчина с длинным и гибким хвостом. Задумчиво посмотрел на меня, словно ожидая чего-то, и добавил: – Некоторые художники видят мир по-своему. Но не все это могут принять.